Шестой день. Вкус ячменной каши
Граница Ржавых Врат осталась позади бесформенной черной тенью, затянутой чадящим сланцевым дымом.
Мы уходили в сумерках, когда над мокрыми камышами пограничной речушки поднялся густой, молочный туман. Сначала дорога еще напоминала человеческий тракт: разбитая колея, сгнившие верстовые столбы и брошенные остовы рудных вагонеток. Но уже к концу первых суток цивилизация окончательно растворилась в бесконечном, чавкающем месиве Вольных Земель. Мы остановились в старой сторожевой будке.
Дождь за стенами брошенной будки не шел — он висел в воздухе серой пылью. Сухая полынь и чадящий сланцевый дым — так пахло русло высохшей речушки Сенки, по которому мы шли шестые сутки. Стены каньона слоились рыжим песчаником и вкраплениями застывшего шлака. Земля здесь была смертельно больна еще со времен Великого Разлома, когда старые гильдии взорвали магистральные жилы, пытаясь перекрыть путь войскам Секты.
На шестые сутки пути у меня окончательно пропал вкус. Сухой ячменный хлеб, который мы выторговали во Вратах, казался во рту кусками прелого картона, а дождевая вода отдавала чадом и речным илом.
Я сидел в дальнем углу на гнилой соломе, поджав колени к подбородку. Баул стоял у меня между ног. Я оборачивал его обеими руками, уткнувшись лбом в мокрую кожу, и не опускал пальцев даже тогда, когда затекали плечи.
— Сними ты эту хреновину, — в очередной раз проворчал Клейн, не поднимая глаз от костра. Он подкармивал едва теплящийся огонек сухими стеблями полыни. — Смотреть тошно, Рэноа. Ты обнимаешь этот баул, как родную маму на вокзале. Сумка от тебя уже за версту жиром и твоим потом разит. Положи рядом, никуда она из запертой будки не денется.
— Не трогай его, Клейн, — тихо проговорила Ева смотря в оклеенного газетными обломками окно. Она сидела на корточках, не снимая арбалета с колен. — Пусть держит. Но хотя бы ремни с плеч скинь, дай спине отдохнуть.
Я не ответил. Я лишь крепче прижал кожу к груди, чувствуя, как через ткань, через шерсть шинели и суконную рубаху прямо в ребра пробивается ровный, густой пульс. Он был не моим. Мое сердце колотилось часто и рвано, как у загнанной косули. Пульс под кожей баула был медленным, тяжелым, как удар чугунного молота.
Разговор со Словом
«Он прав, мальчик мой».
Голос прозвучал не в ушах. Он всплыл из самого низа живота, растекаясь по венам горячей, маслянистой волной. Голос был старым, сухим и шуршащим — будто кто-то перелистывал давным-давно высохшие, обугленные пергаменты в пустом соборе.
«Ты держишь меня так, будто я твоя материнская юбка. А ведь я старше твоих родов, старше этих серых гор и старше самой Секты, которая выжгла твой дом».
«Заткнись», — мысленно прошипел я, вжимаясь лицом в грубый шов баула и до судороги сжимая пальцы. — «Заткнись. Я не вызывал тебя».
«А меня не нужно вызывать. Ты сам открыл замочную скважину, когда впустил мою силу в переулке. Помнишь хруст? Свежий, сочный хруст человеческих костей... Ты ведь хочешь повторить?»
«Я ничего не хочу. Я хочу дойти до Трицирии».
«Посмотри на ее шею, Рэноа», — раздался тихий, похожий на сухой хруст сгорающей бумаги голос прямо у меня в затылке. — «У нее тонкая жилка под ухом. Если ткнуть туда сапожным шилом или кончиком катаны — она даже закричать не успеет. Ты ведь чувствуешь, как у тебя сохнет во рту? Одно движение — и жажда уйдет».
В голове вспыхнул короткий, слепящий образ: бескрайнее черное поле, утыканное деревянными кольями, и человек в доспехах из сыромятной кожи, стоящий по колено в густой, невысыхающей бурой жиже. У него не было лица — только ровная, гладкая костяная пластина. В руках он держал этот самый гримуар, вычерчивая на нем руны обломком человеческого ребра.
«Меня создал Первый Проклятый Фрилова», — шепот гримуара стал глубже, в нем пробились нотки сочувственной, отцовской насмешки. — «Не твои вшивые академики из Капитула с их чертежами и формулами. Не святоши из Секты с их медными кадилами. Первый Проклятый вырезал мои страницы из кожи тех, кто молил о пощаде на руинах Первого Города Даркин. Я не механизм. Я — чаша. И эта чаша пуста».
«Мне все равно, кто тебя создал», — сжимая челюсти до боли в висках, ответил я. — «Ты просто книга. Бумага и кожа».
«Я — голод, Рэноа. Первый Проклятый не использовал ману из воздуха. Он знал истину: настоящая магия не берется из ниоткуда. Ей нужна жизнь. Свежая, горячая, соленая жизнь. Каждая руна, которую ты вычерчиваешь моим словом, должна быть умыта. Ты взял у меня силу в подвалах? Взял. Ты расплатился? Нет. Ты задолжал мне, мальчик».
Черная коррозия и ломка
Под кожей на правой кисти снова начался невыносимый зуд. Черные, въевшиеся прожилки у основания большого пальца надулись и запульсировали. Они уже складывались в часть геометрического узора с первой страницы гримуара. Натирай их песчинками, жги огнем — узор не уходил, расползаясь всё выше по предплечью.
Ломка накатывала сокрушительными волнами. Сначала руки сковывал ледяной онемелый холод, а затем в суставы будто вкручивали раскаленные саморезы. Меня рвало желчью уже второй раз за вечер. В животе расцветала чудовищная, иссушающая пустота, от которой выворачивало наружу весь организм. Если я не применял чары хотя бы несколько часов и не убивал неделю, тело начинало выкручивать, как у пьяницы без спирта.
«Посмотри на них», — шептал Гримуар, и в его голосе звучала сладкая, ядовитая ласка. — «Девочка с арбалетом и мужичек со сломанной клешней. Они смотрят на тебя как на прокаженного. Они же обсуждают, как прирезать тебя, когда вы выйдете к перевалам. Ты правда думаешь, что они довезут тебя до моря?»
«Они мои спутники», — выдохнул я про себя, чувствуя, как по подбородку течет липкий пот.
«Они — припасы. Два сосуда, наполненные тем, что вернет тебе силы. Одно короткое движение катаной. Еве — в горло пока она смотрит в окно. Клейну — под лопатку. Ты же чувствуешь, как заживет твоя кисть? Как перестанет выкручивать суставы? Одно легкое касание легированной стали — и мы будем на свободе. Дай мне напиться, Рэноа. Первый Проклятый никогда не морил меня голодом...»
В воздухе каморки запахло озоном и паленой шерстью. Руны на фолианте сквозь три слоя кожи и плотную ткань баула отдались тупым, багровым свечением.
На грани и тьма
— Рэноа! — гулко рявкнул голос снаружи.
Я взвизгнул, сорвался с места и отшатнулся к стене, на лету выхватывая нож из потайного рукава.
Надо мной стояла Ева, она смотрела на меня с застывшим, смертельным расчетом.
— Ты снова разжимаешь зубы, — тихо проговорила она. — Ты полчаса рычишь на свой баул и скребешь ногтями по коже. Парень, просто отложи сумку на метр в сторону. Передохни.
— Я не... — прохрипел я, едва узнавая собственный голос.
Вдруг на верхнюю губу кануло что-то горячее и густое. Я провел рукавом — на шерсти остался тяжелый, темный мазок. Из правой ноздри частыми, крупными каплями повалила черноватая, запекшаяся кровь, оставляя следы на воротнике и на мокром бауле.
— Клейн... — тревожно бросила Ева, и в ее голосе впервые проскочила не застывшая угроза, а настоящая растерянность. — Смотри на него.
— Эй, Рэноа, ты чего? — Клейн отступил на шаг, приподняв здоровую руку. — Парнишка, брось нож... У тебя кровь валит, как из пробитого котла!
«Да...» — в последний раз пропел голос в голове с диким, ликующим торжеством. — «Режь их, Рэноа! Сделай это! Пролей их кровь на мои страницы...»
Я стоял посреди каморки, задыхаясь от животного страха и дикой, удушливой ломки. Руки дрожали так, что нож со звоном соскользнул с онемевших пальцев и упал на гнилую солому.
Кровь из носа текла уже непрерывным струйком, заливая подбородок. Перед глазами вспыхнула багровая муть, которая мгновенно сменилась непроглядной, ледяной черной пеленой. Ноги подкосились, будто подкошенные тяжелым молотом.
Сердце пропустило удар, потолок будки крутанулся и рухнул на меня, а затем я провалился в глухую, лишенную звуков тьму...
бред
Первым вернулся не слух и не зрение. Вернулась дикая, удушливая жара.
Кожа на лице горела так, будто меня положили щекой прямо на раскаленную плиту печи. Я судорожно втянул воздух через рот, задохнулся и закашлялся. Каждое движение отзывалось тошнотой, а в висках тяжело и ритмично стучали раскаленные молоточки.
Я открыл глаза.
Свод будки был затянут серым полумраком — похоже, на улице окончательно стемнело. Я лежал на той же гнилой соломе, под затылком покоился свернутый плащ Клейна, а на лбу мокрой, тяжелой тряпкой висела засаленная ветошь. Губы и подбородок были стянуты сохнущей, запекшейся коркой. На груди, давя на легкие, лежал мой баул. Они не забрали его. Но ремни были аккуратно распутаны.
Рядом, прислонившись спиной к чугунному сейфу, сидела Ева. Арбалет лежал на ее бедрах. Она не спала — ее глаза, блестевшие в темноте, наблюдали за каждым моим дыханием. Клейн сидел чуть отдаленнее, баюкая травмированную кисть и точа короткий охотничий тесак о брусок. Сухой, ритмичный звук вж-жик... вж-жик... раскалывал тишину.
— Живой? — сухо спросила Ева, не меняя позы.
Я попытался сесть, но руки подкосились, а перед глазами снова плыли серые пятна. Голова весила не меньше пуда, а тело ломило от лихорадочного жара. На силу выдавив из себя голос, я прохрипел:
— Да... Сколько я...
— Часа четыре, — проворчал Клейн, не прекращая точить лезвие. — Кровь у тебя шла так, будто тебе нос изнутри гвоздем расковыряли. Жар у тебя такой, что от лба прикладывать тряпки не успеваешь — мгновенно сохнут. Ева хотела твои пожитки перерыть, искать лечебные мази, но ты даже без сознания в эту сумку так вцепился, что пальцы пришлось бы ломать.
Гримуар молчал. Oн молчал физически, но глубоко в черепе вибрировал густой, довольный гул.
— Что с тобой произошло, Рэноа? — Ева подалась вперед, опираясь локтями о колени. Ее взгляд прожигал насквозь. — Это не просто лихорадка. Ты горишь как печь, а кровь была почти черной.
— Это... тепловой удар, — выдохнул я через силу, сглотнув вязкую слюну. Голос прозвучал сипло, ломко. — Похоже, меня накрыло еще на переходе через песчаник... Там шлаковые жилы греют землю, а я шли в закрытой куртке и с этим баулом. Организм перегрелся, началась дикая огония.. Температура под сорок, меня до сих пор колотит.
— Тепловой удар? — переспросил Клейн, звеня сталью о брусок. — Парнишка, от теплового удара люди просто валятся в тень и просят воды. А ты кричал, бредил, нес какую-то ахинею про мертвецов и на нас с ножом кидался!
— Я... я бредил, — отрезал я, цепляясь за эту отговорку всеми силами, хотя внутри все сжималось от страха. — Из-за высокой температуры начались галлюцинации. Мозги закипели. Мне казалось, что вокруг стены Капитула и погоня... Я не контролировал себя, спутав реальность со снами. Извините... Если я вас напугал. Мне просто нужно сбить жар и отлежаться.
Ева долго молчала, вглядываясь в мое воспаленное, красное лицо. Затем она медленно кивнула, хотя по ее глазам было видно: она не особо поверила каждому слову до конца, но списала все на физический срыв.
— Поешь, — она пнула ногой ко мне сухую корку ячменного хлеба и флягу с остывшей водой. — Смочи тряпку еще раз. Возьмешь баул в руки на марше в таком состоянии — я пристрелю тебя без предупреждения. Понял?
— Понял, — тихо ответил я.
Ультиматум?
Я прислонился затылком к сырой стене и закрыл глаза. Во рту стоял отвратительный, железный вкус.
И едва я остался наедине со своими мыслями, в черепе мгновенно раздался ослепительный, резкий, как удар плетью, шепот Гримуара.
«Тепловой удар? Бред? Ты отлично придумываешь сказки для своих сиделок, мальчик».
В голосе больше не было отцовской ласки. В нем звучала сухая, жестокая требовательность. Тот, кто создал эту Книгу в древние времена, не знал жалости — и сама Книга переняла эту природу.
«Твои вены высыхают, Рэноа. Твоя кровь сворачивается. Ты думаешь, твое тело горит от солнца? Это я выжигаю тебя изнутри, потому что ты отказываешься платить».
«Я не буду никого убивать», — мысленно прорычал я, до боли сжимая зубы. — «Мы дойдем до перевалов. Я держу себя в руках».
«Ты ничего не держишь!» — громовым эхом отозвалось под лобной костью. — «Посмотри на свою кисть! Посмотри, как некроз маны жрет твое мясо!»
Я осторожно, чтобы не привлечь внимания Евы, взглянул на правую руку под рукавом. Черные прожилки у основания большого пальца надулись еще сильнее. Они стали толще, темнее и расползлись уже до середины предплечья, превращаясь в четкий, уродливый рисунок древней руны. Кожа вокруг них побелела и омертвела, отзываясь тупым онемением.
«Слушай меня внимательно, сопляк», — прошипела Книга, и от ее голоса меня бросило в настоящий ледяной пот вопреки жару лихорадки. — «Ты не протянешь и пары дней. Моя сила требует подпитки. Если ты не убьешь кого-нибудь в ближайшие часы, если ты не умоешь мои страницы свежей, соленой кровью — следующего обморока не будет. Я просто выжгу твое сердце изнутри. Твои легкие превратится в сухую золу, а твои спутники найдут наутро лишь твой обугленный труп».
В груди мгновенно расцвела острая, колючая боль — будто Гримуар в подтверждение своих слов слегка сжал мое сердце ледяными пальцами. Я задохнулся, едва удержавшись от крика.
«Мне нужна кровь, Рэноа. Не твоя — чужая. Живая. Горячая. Выбирай: или ты всадишь меч в горло одному из этих двоих прямо сейчас, пока они спят, или ты мертвец. И они все равно достанутся мне, когда меня подберет кто-то другой».
Я замер, сидя в темноте каморки. Сердце колотилось о ребра, как безумное.
Я смотрел на Еву, которая дремала, чутко реагируя на каждый шорох за окном. Смотрел на Клейна, который баюкал травмированную кисть. Они были моими единственными попутчиками в этом аду.
Но внутри меня, под кожей, распространялся яд Первого Проклятого, а в ушах монотонно и беспощадно отсчитывал секунды ядовитый шепот:
«Убей... или умри сегодня ночью...»