Поворотный Выбор

От лица Рэноа

Сначала вернулось тепло. Настоящее, забытое тепло, которого я не чувствовал уже несколько месяцев, с тех самых пор, как наш прежний мир окончательно рухнул в бездну.

Я сидел на резной дубовой скамье у очага, выложенного гладким речным камнем, и беззаботно болтал ногами в воздухе. До тяжелых дощатых полов они еще не доставали — пятки едва касались сухой древесины. За окном ласково и размеренно шумел летний дождь, стекая по прозрачным стеклам чистыми струями. В доме пахло свежевыпеченным пшеничным хлебом, сушеным чабрецом, который пучками висел под потолком, и парным молоком из глиняного крынки.

— Мам, а что сегодня на ужин? — спросил я, поправляя воротник легкой льняной рубахи.

Мать повернулась ко мне от широкой печи, вытирая тонкие руки о беленый фартук, и ласково улыбнулась.

— Твое любимое, Рэноа. Пирог с лесной земляникой и густая ячменная каша. Потерпи пару минут, сейчас папа вернется с верхней мельницы, и сядем за стол.

Она подошла ближе, присела на край скамьи, достала гладкий костяной гребень и стала мягко, заботливо расчесывать мои путающиеся волосы. Я зажмурился от блаженства. За окном простирались тихие, благословенные земли — родовые владения Дейтарионарис. Никаких чужих солдат в черных кожаных плащах, никаких суровых ищеек, никаких стонущих калек у ворот. В нашей небольшой деревне, укрытой среди зеленых холмов, все знали друг друга по имени. Папа обещался вечером вырезать из орешника новую свистульку, а завтра с утра я планировал побежать на речку, чтобы вместе с соседскими мальчишками проверить поставленные с вечера верши.

— Мам, а папа обещал взять меня с собой в лесничество... — начал было я и поднял глаза.

Но в следующую секунду костяной гребень с хрустом впился мне прямо в кожу головы.

Мать больше не улыбалась. Ее пальцы — мгновенно ставшие тяжелыми, ледяными и скользкими от черной, въедливой копоти — больно сжали мой затылок, притягивая к себе. Я попытался вырваться, закричать, но тело сковал паралич. Лицо матери на глазах начало осыпаться серой, невесомой золой, изо рта вывалились почерневшие зубы, а на месте ласковых карих глаз образовались две сквозящие, обугленные дыры, из которых пахнуло трупным ядом.

— Ты сжег нас, Рэноа… — сипло прохрипела она чужим, забитым сажей голосом того самого патрульного мага из Оркана.

Из ее разверзшейся пасти прямо мне в лицо вырвалась струя вонючей, шипящей плазмы.

Я взвизгнул, споткнулся о скамью и полетел навзничь. Но вместо теплого дубового пола горницы я провалился в ледяную, чавкающую жижу. Наш старый дом рассыпался сухой пылью. Вокруг меня взмыли ввысь глухие, покрытые мазутной гарью стены главного сбросного канала Капитула. Бурая, вонючая вода мгновенно закружилась вокруг ног, поднимаясь к самому поясу.

Из шипящего пара, клубящегося вдоль прогнивших каменных сводов, один за другим стали подниматься изувеченные силуэты.

Дежурный механик со свороченной набок челюстью и вытекшим глазом тяжело шагал по воде, наотмашь перехватывая тяжелый стальной ключ. Из кровавой пены выплыл утопленник из подвалов Северных Складов — его кожа разбухла и позеленела, а на шее намертво замкнулись кандалы с обрывками ржавых цепей. А за ними из непроглядной тьмы высыпали десятки других: стражники, наемники, простые городские работяги — безымянные тени, чьи последние предсмертные судороги запретный гримуар намертво выжег в моей собственной памяти.

У каждого из них в пустых, гниющих глазницах темно-багровым огнем горели начертанные кровью руны Viva Levanto и Jiud Sandef.

— Твоя очередь… — погребальным звоном прогрохотал под сводами тоннеля единый хор мертвецов, раскалывая мой череп изнутри.

Они сорвались с места одновременно, с диким, дерганым хрустом ломая собственные суставы.

Я развернулся и побежал во тьму, задыхаясь от животного ужаса. Вязкая грязь не отпускала сапоги, узкий каменный тоннель сжимался, превращаясь в мышеловку, а за спиной уже слышалось их тяжелое, гнилостное дыхание. Костлявые, обгоревшие пальцы с содранными до мяса ногтями впились в мою куртку, рвали ткань, хватали за горло, калечили плечи, пытаясь сорвать сумку с гримуаром.

Меня сбили с ног, с размаху вжав лицом в мокрую, вонючую сажу. Механик Капитула тяжелым окованным сапогом наступил мне прямо на грудную клетку, ломая ребра, и все мертвецы разом навалились сверху, окончательно перекрывая свет:

— ПОКОРИСЬ МНЕ!!!

— А-а-а-а-ах!

Я вскочил с диким, горловым криком, вырывая грудь из мертвой хватки.

Воздух с сипом и свистом ворвался в перехваченные легкие. Я сидел на скрипучем матрасе в крошечной, пропахшей плесенью каморке «Чёрного Якоря», судорожно дыша, а пальцы правой руки намертво, до судороги в фалангах, впились в дубовую рукоять ножа. Рубашка на груди была насквозь мокрой от липкого, ледяного пот.

В полутьме каморки мгновенно рванулись две тени. Клейн, сжав здоровой левой рукой тяжелый дубовый табурет, замер у закрытой двери, готовый травить любого, кто попытается ворваться. Ева, за доли секунды выхватив из-под подушки узкий стилет, уже прижала лезвие прямо к моему горлу. Холодный металл въелся в кожу до острой боли.

​— Заткнись! — прошипела Ева, дико озираясь на обитую железом дверь и тяжелую замочную скважину. — Ты весь таверн на уши поднимаешь, идиота кусок!

Она разглядела мои безумные, расширившиеся зрачки, тяжело перевела дыхание и медленно опустила руку с оружием.

— Ты совсем с катушек съехал, Рэноа? — Клейн бессильно опустил табурет на пол и прислонился спиной к трухлявой стене, осторожно баюкая сломанный, криво перевязанный палец. — Третья ночь подряд! Кого ты там режешь во сне?! Мы и так сидим на пороховой бочке, а ты орёшь, как резаный свинолюд!

— Опусти нож, — тихо скалясь, произнесла Ева, кивнув на мое оружие, которое я всё еще сжимал в руке до побеления костяшек. — У нас прямо под окнами на улице патрули Секты ходят, а ты оришь так, будто с тебя живьем кожу сдирают.

Я молча засунул нож обратно в потайной рукав куртки. Сердце колотилось об ребра с дикой, нечеловеческой силой, а в глубине кожаной сумки, спрятанной под низким столом, едва слышно — на самой грани физического восприятия — мелкой вибрацией и глухим теплом отзывался тяжелый переплет запретного гримуара. Древняя дрянь питалась моими кошмарами.

— Вытри лицо, — Ева швырнула мне сухую засаленную тряпку и подошла к низкому, заваленному картами столу, на котором мигала и коптила глиняная масляная лампа. — Со своими снами и дохляками будешь разбираться потом. У нас тут проблема помасштабнее твоей больной головы.

— Отдыхай Рэн, поговорим утром. — сказал Клейн.

Утром Клейн подошел ближе, аккуратно держа поврежденную кисть на весу, и ткнул неповрежденным указательным пальцем в пожелтевший, истертый на сгибах чертеж континента, который я два дня назад выторговал у местного контрабандиста за три серебряных риала:

— Мы изучили эти карты вдоль и поперек, пока ты давил массу и орал на всю каморку. Расклад, Рэноа, — полнейшая дрянь. Ржавые Врата — это самый глухой восток. А Трицирия с ее глубоководными доками и кораблями — на самом западе. Чтобы туда пробиться, у нас есть ровно два пути, и оба пахнут свежей могилой.

Я вытер холодный пот со лба, сделал глоток остывшего, горького отвара из кружки и присел к столу.

— Раскладывай.

— Первый вариант — снова идти на юг к Ракошу, огибать Вольные Земли по цивилизованным трактам и срезать напрямую через центральные секторы, подконтрольные Священной Секте, — начал Клейн, почесывая немытый подбородок. — Это ровная дорога, там есть нормальные постоялые дворы, мощеные тракты, и можно даже попытаться перекупить лошадей. Но после наших диверсий в Капитуле они подняли всю Инквизицию на уши. На каждом перекрестке — стационарные посты с магами. Каждого бродягу, торговца и паломника досматривают до исподнего. Если попадемся — нас даже судить не будут, сожгут прямо на обочине.

— Центральные секторы отпадают сразу, — сурово отрезала Ева, опираясь ладонями о дубовую столешницу и глядя мне прямо в глаза. — Мой стилет, твоя Катана Рэн. Секта проверит нас по своим реестрам за пять минут. А стоит им просто залезть в твои пожитки и наткнуться на гримуар запретной магии — нам конец. Нас разберут на запчасти в первом же каземате.

— А в горах я сойду с ума! — вдруг вспыхнул Клейн, тыча мне почти в лицо своей перебинтованной рукой. — Второй путь — через восточные перевалы! До них 2 месяца пешего хода через самые дикие низы Вольных Земель и это только до перевала, проходить мы его будет еще месяца 3. Ты вообще представляешь, что это за места, Рэноа?! Там нет законов, там нет уставной стражи, там земли пропитаны сырой, нестабильной маной еще со времен Разлома!

— Представляю, — отрезал я, не сводя взгляда с карты.

Все прекрасно знали, во что превратились те края. Чем дальше ты уходишь от больших городов вроде Ржавых Врат к подножию Великого Хребта, тем глуше, опаснее и паскуднее становится земля. Там, где кончается контроль Секты или крупных гильдий, заканчивается и само понятие человеческой жизни. Из-за древних магических войн и утечек из разграбленных лабораторий земля в тех краях буквально накачена маной и всякими тварями, которые не обитают в других местах, перейти этот перевал сущее везение.

Звери там давно перестали быть просто зверями. В тех лесах и на пустошах водятся мутировавшие твари, разросшиеся от маны до жудовищных размеров: матерые волки величиной с хорошего быка, чешуйчатые вепри с костяными лобными пластинами, способными с одного удара пробить дубовые ворота, и слепые подземные хищники, вылезающие на любой глухой шум, ещё помню рассказы про драконов, но все считают это выдумка....

А еще там живут люди. Точнее, те человеческие отрепья, которые сумели выжить. Каннибалы... Беглые каторжники, дезертиры из разгромленных армий, бандиты всех мастей и фанатики-расстриги. Им абсолютно фиолетово на Священную Секту, на Инквизицию, на законы и на весь остальной мир. У них работает только один закон — кто первым выстрелил из арбалета или всадил заточку в горло, тот сегодня и ужинает.

— Зато если мы перевалим через этот адский хребет, то выскочим прямо к границам Трицирии, — тихо добавил я, ведя пальцем по линии горной гряды.

— Зашибись перспектива! — Клейн саркастично сплюнул на исчерканный пол. — Трицирия хоть и считается Свободным Городом, но она находится на тех же центральных территориях! Там инквизиторов ходит не меньше, чем в столице!

— Но Трицирией управляет наследный дворянин, потомок одного из древних Героев Освобождения, — возразил я, вспомня отрывки из исторических хроник, которые успел прочесть во время учебы. — Это знатный до тошноты род. У них иммунитет перед Великим Советом, и этот правитель плевать хотел на религиозные догматы Секты. Он держит город жесткой рукой, берет астрономические взятки со всех подряд и заправляет огромными контрабандными потоками. Инквизиторы в Трицирии ходят озираясь и не смеют шагнуть влево без разрешения городской стражи. Через его порты на контрабандных галерах уходят даже те, за чьи головы Инквизиция обещает целые баронства. Нам просто нужно дойти до этих доков.

— Если нас до этого не сожрет какая-нибудь пятиметровая дрянь с зубами размером с мой локоть, — проворчал Клейн, но спорить больше не стал. — Или местные бандиты не пустят на кишки ради пары недырявых сапог.

— Не сожрут и не пустят, если будем держать ухо востро и не изображать из себя героев, — отрезал я. — У нас есть ровно трое суток, пока Ева окончательно не придет в себя после ледяных подвалов. Сидим тихо, на рожон не лезем. Нужно забить сумы под завязку: сушеное мясо, сухари, жир от обморожения, тёплые плотные плащи и столько сухих трутниц для огня, сколько сможем унести. Клейн, твое дело — найти тугие пеньковые бечевки, пару непромокаемых баулов и перевязать свою клешню так, чтобы ты мог хотя бы удерживать нож. Ева — на тебе поиски дикой крупной соли и крепких охотничьих тесаков.

Следующие трое суток прошли в тяжелых, нервных сборах.

Ржавые Врата представляли собой монструозный, задыхающийся от угля и копоти город, наглухо разделенный пополам. Одну его половину, где дымили трубы и скрипели портовые краны, жестко контролировали патрули Секты и официальная гильдия стражников. Другая половина — лабиринт трущоб, прогнивших причалов и дымных притонов — целиком принадлежала бандитским синдикатам и контрабандистам.

Мы выходили наружу по одному, соблюдая все меры предосторожности. Закупались исключительно в бандитском секторе, где уличным торгашам и барыгам было глубоко наплевать, откуда у тебя серебро и почему у тебя такие взмыленные глаза. Мы выменивали мешки с солью, вяленую соленину, кремниевые огнива, мази от гниения ран и плотные, подбитые собачьим мехом куртки.

Тяжелый, пахнущий сыростью гримуар я лично обернул в три слоя кожи, туго перетянул кожаными ремнями и запрятал на самое дно своего баула, заложив сверху сухарями и запасными портянками. Никто, кто случайно заглянул бы в мою суму, не должен был увидеть даже угла этой проклятой книги. Так же я прикупил новые ножны для катаны, хорошо хоть мечи не вызывают вопросов. Ее я дополнительно перевязал от греха подальше.

На исход третьих суток, когда за мутным стеклом каморки окончательно догорел багровый закат, мы в последний раз перепроверили затяжку ремней на баулах и подтянули сапоги.

Ева уже могла дышать без сипа в легких, хотя кожа у нее оставалась бледной, как меловой пласт. Клейн угрюмо молчал, пробуя согнуть травмированную кисть. Впереди нас ждал ровно 2 месяца беспрерывного, изнурительного марша по гнилым пустошам Вольных Земель — путь, где с каждым пройденным километром мир вокруг нас становился всё более диким, жестоким и чужим, а шансы дойти до гор живыми таяли с каждым восходом солнца.