От лица Рэноа
Я даже не помнил сам момент, как подошел к рассохшимся колонам барака.
Каждый шаг давался с невероятным трудом, но не из-за физической усталости, а от дикой, вибрирующей энергии, переполнявшей вены после первой пролитой крови у колодца. Поднявшись по гнилым прогибающимся под тяжестью сапог ступеням крыльца, я на секунду замер.
На террасе уде никого не было. Изнутри несся пьяный, разноголосый оскал: скерды вовсю орали походные песни, с грохотом били тяжелыми костяными кружками по дубовым столам пересыпая брань кортавым, ломаным наречием горных копателей.
«Входи...» — тихо, почти интимно прошептала Книга у меня из-под куртки. Ее кожаная обложка слегка качнулась, отдавая в грудную клетку ровным, искусительным теплом. — «Не стучись. Владыки не стучат в двери к своему скоту».
Я толкнул дверь ногой.
Тяжелая, собранная из шпал створка со скрежетом и треском отлетела в сторону. Дверной засов отлетел в туман. Многоголосый гул в зале мгновенно оборвался, подавившись несказанными словами.
На меня уставились десятка два пар глаз — заплывших, красных от сивухи и сигаретного дыма. За длинными, неотесанными столами сидели мускулистые копатели в засаленных кожаных безрукавках, угрюмые контрабандисты с тяжелыми тесаками на поясах да пара местных оборванных бродяг. Взгляды этих людей, привыкших к жестокости и праву сильного, за доли секунды сменились от недоумения к закипающей агрессии.
— Ты кто еще такой, сопляк? — выплюнул здоровенный, плечистый скерд с глубоким рваным рубцом через всю левую бровь, медленно поднимаясь из-за ближнего стола. В его огромной, мозолистой ладони за блестящее от жира лезвие был зажат тяжелый мясницкий топор. — Дверь за собой за...
Он не успел договорить.
Мир вокруг меня снова стремительно потерял естественные цвета, моментально окрасившись в густую, пульсирующую багровую муть. Человеческий разум, еще пытавшийся цепляться за страх и мораль, мгновенно отрезвел, уступив место ледяной, нечеловеческой реакции.
Со звоном, от которого у сидевших впереди копателей заложило уши, длинная стальная катана покинула ножны за моей спиной, вычерчивая в тусклом свете ламп холодную, смертоносную дугу.
Кровавая бойня
Я сорвался с места раньше, чем скерд успел полностью занести свой топор для замаха.
Длинная изогнутая сталь рванула по идеальной, безупречной траектории снизу вверх. Катана прошла сквозь его плотную кожаную безрукавку, кости и плоть так легко, словно прорезала мокрую глину: клинок рассек огромного копателя от левого бедра до правого плеча. Он даже не успел вскрикнуть — разверзнутая туша развалилась надвое, обрушивая на дубовый стол ворох вывалившихся кишок и сшибая в пыль глиняные кувшины с сивухой.
— Руби его! Руби тварь! — взревел кто-то в глубине кабака.
Зал моментально взорвался хаосом и отчаянными криками. В воздух с грохотом взлетели тяжелые скамьи, со звоном звякнули выхватываемые из потертых ножен короткие тесаки и фальшионы.
Но в этот момент я уже не был человеком. Свежая кровь убитой у колодца подавальщицы и древний яд Гримуара гнали по моим венам дикий, неконтролируемый пламень.
Я вкрутился в толпу пьяных, растерявшихся скердов, как живое, безудержное лезвие. Второму копателю, попытавшемуся достать меня длинным охотничьим ножом, я одним молниеносным выпадом отсек кисть вместе с рукоятью. Он взвизгнул, зажимая брызжущую культю, но обратным наотмашь движением катаны я плашмя срезал ему половину шеи вместе с воротником. Горячая, густая струя с силой ударила мне прямо в лицо. Я зажмурился от дикого, болезненного восторга и с жадностью слизнул то, что попало на губы.
— Дьявол! Что это за монстр?! — заверещал мужик у барной стойки, бледнея до синевы.
«РЕЖЬ! ПЕЙ! ЕЩЕ!» — исступленно визжал Гримуар в моей голове, буквально бившись о ребра в экстазе. — «ОНИ ТВОИ! ВСЕ ДО ЕДИНОГО! НАПОЙ НАШ СУЩИЙ ГОЛОД!»
Я не просто фехтовал — я пластал живое мясо. В узком, прокуренном помещении длинная, идеально сбалансированная сталь катаны выкашивала скердов, как сухую осеннюю полынь. Один меня все же достал меня, выстрелив из арбалета из темноты...
Пол барака мгновенно превратился в скользкое, чавкающее месиво из крови, пролитой сивухи, выбитых зубов и внутренних органов. Скерды отступали в панике, давя друг друга у заклинившего заднего выхода, вопя от животного ужаса перед оборванцем, который встречал каждый неуклюжий удар их тесаков со слепым, безумным оскалом, не подпуская никого на расстояние смертельного удара.
Я ловил каждое мгновение этой агонии. Я хватал еще дерущихся в судорогах мужчин за отвороты залитых курок, с дикой страстью прижимался губами к лезвию катаны захлебываясь горячей, соленой жижей прямо посреди их предсмертных стонов и хрипов. Гримуар прямо под моей курткой буквально закипал — его кожаные клапаны визуально раздулись от впитанного пойла, а древние руны слепили мои глаза ядовитым, пульсирующим алым светом.
Через какое-то время пир был окончен. Никого не осталось.
...
В разгромленном кабаке установилась мертвая, звенящая тишина. Она нарушалась лишь монотонным треском догорающей свечи, болью от стрелы, монотонным капанием крови с потолка да тихим, предсмертным хрипом последнего скерда, бьющегося в судорогах у моих сапог.
Я стоял ровно посреди трактира. С головы до ног я был запятнан темной, густой человеческой кровью. Шинель намокла, тяжелела и липла к телу. В правой руке я все еще до хруста в суставах сжимал катану — ее сталь от самого кончика до защитной гарды была густо покрыта красным глянцем.
И вдруг... все резко кончилось.
Гримуар, спрятанный под курткой, сыто, тяжело вздохнул — и мгновенно погрузился в глухое, беспросветное молчание. Навязчивый голос в голове исчез. Багровая муть, застилавшая глаза последние минуты, рассеялась, словно ее выдуло ледяным сквозняком.
Кровавый хмель спал так же внезапно, как и накрыл.
Меня накрыла такая оглушительная, ледяная трезвость, что ноги в один миг подкосились. Я едва успел с тихим кликом вогнать запятнанную катану обратно в ножны и тяжело опереться окровавленной ладонью о край залитого красным дубового стола, чтобы не рухнуть прямо на изуродованные трупы.
Я огляделся вокруг себя свободным, чистым взглядом.
Вокруг лежали изувеченные тела. Восемь... нет, десять человек. Мужчины с полностью разрубленными грудными клетками, с отсеченными головами, с рваными перерезанными горлами. В воздухе стояла чудовищная, сбивающая с ног вонь вскрытых кишечников, жженого пороха, сивушного перегара и свежей, постепенно стынущей человеческой крови.
Я судорожно достал стрелу из тела, сдернул куртку и вытащил тяжелый гримуар на свет. Гримуар молчал, напитавшись до самого отвала, его кожа казалась необычно гладкой, влажной и сытой.
Меня обдало волной ледяного ужаса. Я-то наивно думал, что подменил свое рабское подчинение контролем, что смог оседлать темную силу Первого Проклятого и взять ее в свои руки. Какая нелепая, смертоносная чушь... Я ничем не овладел. Гримуар просто дергал за мои эгоистичные нитки, пока чуть не сожрал меня со всеми потрохами, превратив меня в слепое, безумное, бесноватое животное. Убийство оставалось единственной реальной пользой и плюсом от этого проклятого гримуара — только так можно было гасить лихорадку. Но главное — навсегда остаться Рэноа, сохраняя свой разум, а не превратиться в послушную мясную тушу для древней книги. Если я не найду способ окончательно укротить эту дрянь или поставить жесткий ментальный барьер — в следующий раз Книга выпьет мое сознание без остатка, и от Рэноа не останется ничего. Надо было что-то делать. Срочно и решительно.
Рвотный позыв скрутил желудок с такой силой, что я упал на колени прямо в скользкую кровавую лужу, и меня болезненно вывернуло желчью и кровью.
В первую секунду я почувствовал себя последней тварью. Жалким, испуганным сопляком, который поддался на чужой дьявольский шепот и превратился в бессловесного палача.
Но когда я вытер окровавленный рот ладонью и снова взглянул на изувеченные трупы скердов, глубоко внутри, под слоем страха, расцвело совсем другое чувство. Темное, ядовитое и сладостное.
Мне это понравилось.
Срезать чужие ничтожные жизни, чувствовать, как под отточенным клинком рвется плоть, захлебываться этой горячей, чужой силой... Это было божественно. Да, я был жалок в своей слабости перед Гримуаром, да, я был сломан, но этот кровавый восторг теперь навсегда въелся в мою душу, став частью меня.
Я вывалился из разгромленного барака в ночную сырость, слегка пошатываясь от пережитого напряжения и тупой головной боли.
Густой туман вокруг поселка скердов стал еще плотнее, надежно скрывая следы пролитой крови и заглушая звуки. Свежий ночной воздух жжег воспаленные, окровавленные ноздри, но после душного помещения, пахнущего потрохами и смертью, он казался чистейшим горным раствором.
Я медленно побрел обратно к колодцу. Деревянные башмаки мертвой подавальщицы все так же неподвижно торчали из-за слизистого деревянного сруба. Девушка лежала на боку, а под её тонкой шеей окончательно запеклась темная, густая лужа.
Я аккуратно поставил Гримуар на край колодца, спустил цепь с громким звяканьем и вытащил тяжелое ведро наверх. Зачерпнув большую горсть ледяной, сводящей пальцы воды, я исступленно начал драть до красна лицо, шею и уши, смывая запекшуюся черную корку. С подбородка потекли бурые, грязные струи, моментально окрасившие воду в деревянном ведре в мутно-розовый цвет.
Я тщательно смывал эту грязь с кожи, но мои мысли были заняты совсем другим.
Да, Гримуар едва не сожрал мое собственное сознание. Какой-то проклятый кусок пергамента чуть не превратил меня в бесноватую куклу, в неконтролируемого зверя! Эта мысль выбивала из колеи и заставляла зубы сжиматься от злости. Потерять себя? Отдать свой уникальный разум чужой воле? Ни за что в жизни. Я слишком сильно любил себя, свой чистый, уродливо-прекрасный и изощренный разум, свое тело и свою собственную жизнь, чтобы позволить какому-то древнему хламу переписать мою личность. Я — Рэноа. И никто в этом мире не смеет дергать меня за нитки.
Но, видит бог, до чего же сладостно было убивать.
Срезать эти ничтожные жизни, чувствовать, как отточенная сталь катаны легко рвет человеческую плоть, слышать их последний предсмертный хрип... Это окрыляло. Это радовало каждую клетку моего тела, даруя ни с чем не сравнимое чувство абсолютного превосходства. Я стоял над мокрой деревянной бадьей и тихо улыбался своему искаженному отражению в розовой воде. Убивать — это искусство, это высшее проявление силы. Я не откажусь от этого кайфа, но отныне именно я, и только я, буду решать, когда и ради чего пускать сталь в ход.
Вдруг я резко замер.
Пока я был опьянен кровавым хмелем и в слепом экстазе выкашивал скердов в прокуренном кабаке, я даже не заметил, как в моем сознании навечно выжглась новая магическая руна.
В голове само собой всплыло сухое, звенящее шептание ее древнего названия:
«Digtur non...»
Это было новое заклинание. Настоящее, напитанное свежей кровью десятка убитых людей, оно пульсировало на самом краю моего разума, готовое сорваться с кончиков пальцев по первому же слову.
Я сжал окровавленные кулаки до посинения ногтей. Проверять, на что действительно способно Digtur non, прямо сейчас — здесь, у колодца, посреди вражеского поселка, наперевес с чудовищной тяжестью в желудке — было бы верхом глупости и неосмотрительности. На шумы и крики из барака скоро могли сбежаться остальные копатели из дальних землянок. Да и сил после такой колоссальной ментальной встряски оставалось не так много.
Я вытер лицо более-менее сухой частью плаща, сдернул с осклизлого края колодца сытый Гримуар и надежно спрятал его глубоко под куртку.
Оставив позади залитый кровью кабак и одинокое мертвое тело подавальщицы, я быстро и бесшумно шагнул в непроглядную ночную тьму — обратно к будке, где меня все еще ждали ничего не подозревающие спутники.