Экхарт медленно перевел взгляд с Мэттью на Судью. В его глазах читалась тень страха, которую он успешно прятал за маской хладнокровия, и он быстро собрался с мыслями.
— Я признаю себя виновным лишь в одном, — его голос, тихий, но на удивление отчетливый, пронесся по затихшему залу. — В том, что поддался минутному гневу и позволил себе непозволительные, оскорбительные слова в адрес столь высоких, коронованных особ.
По залу снова пробежал неуверенный ропот, но он быстро стих, ожидая продолжения. Судья нахмурился, его лоб покрылся мелкими складками.
– Это не является признанием вины в основных, куда более серьезных обвинениях, герцог, — прозвучал ледяной голос верховного судьи. — Признаете ли вы себя виновным в ведении незаконных опытов над людьми, в продаже людей и запретных артефактов?
Лицо Экхарта мгновенно исказилось в гримасе гнева, в его глазах вспыхнул праведный огонь.
– Нет! Категорически нет! Я с негодованием отрицаю эти чудовищные, ничтожные обвинения! Я никогда, ни при каких обстоятельствах не опускался до подобных зверств!
Он обвел взглядом переполненный зал, полный лиц, казавшихся зловещими тенями.
– Да, я признаю, я поддался эмоциям, поступился разумом и обронил несколько резких, нелицеприятных слов в адрес короля и королевы. За это я готов понести заслуженное наказание, предусмотренное законом. Но обвинять меня в проведении ужасных опытов над беззащитными людьми и превращении моих подданных в товар… это гнусная, грязная ложь! Это подлая попытка оклеветать меня, уничтожить мое доброе имя, растоптать все, что я строил годами!
Он выпрямился, насколько позволяли тяжелые, холодные кандалы, и его голос зазвучал с новой, обжигающей силой, наполненной достоинством.
– Все, кто знает меня, кто сталкивался со мной, знают, что я посвятил свою жизнь беззаветному служению Королевству, и эти возмутительные обвинения – это плевок в лицо всему, что я сделал для нашей земли!
Экхарт обвел взглядом собравшихся. Теперь в глазах многих читалось растущее замешательство. Прежде готовые осудить его, предвкушавшие его падение, они теперь явно колебались. Ложь? Клевета? Мог ли герцог, известный своей непоколебимой честностью и безупречной справедливостью, стать жертвой изощренного политического заговора?
– Я требую неопровержимых доказательств! – воскликнул Экхарт, его голос эхом отдался под высокими сводами зала. – Я требую, чтобы мне немедленно предъявили свидетелей, чтобы предоставили документы, неоспоримо подтверждающие эти абсурдные обвинения! Без веских доказательств это лишь пустые слова, брошенные в попытке уничтожить мою репутацию, разрушить мою жизнь!
В зале воцарилась звенящая тишина. Люди, словно завороженные его пламенной речью, теперь затаили дыхание, ожидая. Что ответит суд? Какие доказательства они осмелятся предъявить против герцога, чья честь казалась безупречной?
— Ваше честь, уважаемый верховный судья! Мой подзащитный, Экхарт Зендера, стал жертвой необоснованных, чудовищных обвинений, вменяемых ему совершенно без оснований. Это несправедливость, несущая за собой такие тяжкие последствия, которые трудно даже представить! Осознаете ли Вы, во что втягиваете Его Светлость, герцога Экхарта? Без каких-либо веских улик, это лишь пустые слова, лишенные всякой силы. Ваша честь, пока стороны обвинения не предоставят неопровержимых доказательств, эти слова – лишь клевета, за которую они сами могут быть привлечены к ответственности за ложный донос! — Адвокат, защищающий Экхарта, не смог более сдерживать свои глубочайшие опасения и наконец-то решился высказать их, взывая к разумению и совести.
В сознании людей стало доходить одно за другим осознание тяжести выдвинутых обвинений.
Ведь если они найдут свое подтверждение, герцогу Экхарту грозит неминуемая казнь. И участь эта постигнет не только его одного, но и всех в герцогстве, причастных к столь чудовищному деянию.
Торговля людьми — тягчайший запрет в королевстве Аоран. Помимо этого, он ставил над людьми эксперименты, продавал запрещённые артефакты и прочее.
Подобные преступления влекут за собой расправу не только над самим виновником, но и над всеми, кто с ним связан – от него самого до последнего крестьянина в его служении. По сути, это означало бы начало кровавой бойни.
Когда большинство знавших законы вспомнили истинное значение этих обвинений, их охватил леденящий ужас. А те, кто не был осведомлен о всех тонкостях, лишь могли предположить, что наказание будет поистине чудовищным. Когда легкий шок постепенно отступил, по толпе пробежал ропот, как будто потревожили улей; все ахали и приходили в ужас от происходящего.
Но, в отличие от них, Мэттью на это представление смотрел как на спектакль, который разворачивается, и который был до боли скучным. Он знал: сколько бы он ни кричал, сколько бы ни пытался оправдаться, итог этого заседания был решен с того момента, когда все вошли в зал суда.
Ирэн, сидящий рядом с ним, с неким страхом уставился на довольное лицо Мэттью. Мысли, которые не давали ему покоя последние дни съедали его изнутри, и с каждой секундой находили все больше подтверждений.
«Мэттью тоже вернулся?»