Мэттью чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к собственным словам, прежде чем произнести их вслух. В зале по-прежнему стояла тишина.
— Вместо того чтобы просто предать его смерти, я предлагаю иное наказание, — голос Мэттью звучал ровно. — Превратить Экхарта в "раба короны". И не только его, но и всех, кто был с ним связан в этом заговоре. Пусть до конца своих дней они защищают северные границы от демонов и всякой нечисти. Там, где каждый рассвет может стать последним, они будут искупать свои преступления кровью.
По залу прокатился не шёпот даже — скорее коллективный вдох, короткий и испуганный, будто у людей разом перехватило дыхание. Кто-то из аристократов побледнел, кто-то, напротив, подался вперёд, не веря своим ушам. Рабство в королевстве Аоран было чудовищным явлением, поэтому такой метод не мог не вызвать всеобщее изумление.
Судья нахмурился, его пальцы крепче сжали рукоять молотка, словно он искал в этом жесте опору.
— Ваше величество, вы предлагаете… рабство? В нашем королевстве это считается тягчайшим запретом.
Мэттью не дрогнул. Он смотрел прямо на судью, не отводя взгляда.
— В нашем королевстве, — спокойно произнёс он, — не принято оставлять без ответа предательство, угрожающее самому существованию страны. Да, рабство — мера крайняя. Но на кону стоит защита королевства, и ради её безопасности иногда можно идти на крайние меры. Навыки Экхарта и его людей сейчас нужнее всего на Севере.
В зале снова стало тихо, но теперь эта тишина была иной — тяжёлой, пропитанной страхом и отвращением. Для многих сама мысль о том, чтобы поставить на живого человека метку, стирающую его волю, была почти такой же чудовищной, как и преступления Экхарта.
Судья медленно опустил молоток, но не ударил им по подставке — просто держал, словно взвешивая его тяжесть.
— Это… беспрецедентно, — наконец произнёс он, подбирая слова с осторожностью человека, который боится сказать лишнее. — Даже если мы согласимся с тем, что рабство допустимо как мера наказания, сам ритуал нанесения заклятия рабства требует одобрения высшего совета магов и согласия королевы. Это не то решение, которое суд может принять единолично.
Все взгляды невольно метнулись к королевской ложе. Королева Дафна сидела неподвижно, прямая, словно высеченная из мрамора. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалось напряжённое размышление. Она медленно перевела взгляд с Мэттью на Экхарта, потом — снова на Мэттью.
Экхарт, до этого момента казавшийся почти отрешённым, вдруг резко поднял голову. Его взгляд, полный ледяной ярости, на мгновение встретился со взглядом Мэттью. В этом взгляде было презрение и понимание: если этот приговор примут, он перестанет быть человеком. Он станет вещью, живой машиной для убийств без воли и разума.
Дафна медленно кивнула, будто принимая какое-то внутреннее решение.
— Я поддерживаю это предложение, — произнесла она, и её голос прозвучал негромко, но так, что его услышали все. — Северные рубежи сейчас — самое уязвимое место нашего королевства. Брешь в демонический мир в любой момент снова может открыться, и, как мы все знаем, даже без открытия бреши север кишит демонами и монстрами, которых всё это время Экхарт, как и подобает, сдерживал. Если у нас есть возможность использовать даже предателя для защиты наших земель, мы обязаны это сделать. Но, — она сделала паузу, и в этом «но» прозвучала вся тяжесть её слов, — мы не можем принять такое решение в спешке. Дело серьёзное, и оно требует обсуждения.
Судья снова вздохнул, на этот раз тяжело, словно с его плеч свалилась часть ответственности.
— Тогда я вынужден объявить, — произнёс он, поднимая молоток и трижды ударяя им по подставке, — что судебное дело переносится на другой день. Мы соберём высший совет магов, представителей знати и духовенства, чтобы обсудить, уместно ли подобное наказание для предателя. Сегодняшний суд завершён.
Три удара молотка прозвучали гулко, эхом раскатываясь под сводами зала, и в них слышалось не столько окончание, сколько многоточие тревожности и неопределённости.
Члены суда поднялись и, не глядя ни на кого, направились к боковым дверям. Зал тут же взорвался шёпотом, криками, спорами — каждый пытался высказать своё мнение, пока ещё было время. Кто-то возмущался, называя предложение Мэттью варварством, кто-то, напротив, кивал, признавая его жестокую логику.
Ирэн, сидевший рядом с матерью, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он не знал, что и чувствовать: к тому что Экхарт останется жив, или ужасаться тому, в какую форму эта жизнь превратится.