Почему американцы так любят выключать свет?
Это был элитный ресторан, выбранный Лизелоттой. Внутри было настолько темно, что меню прочитать не представлялось возможным.
Что хорошего в том, чтобы щуриться в полумраке, пытаясь разобрать буквы?
Лизелотта и в этот раз не стала смотреть в меню. Она просто попросила официанта принести то, что он порекомендует.
— Порекомендуйте, пожалуйста, вечерний сет.
Еда — это искусство, а её позиция заключалась в том, что лишние указания только всё портят.
В больницах свет ламп дневного света такой ярко-белый, что глазам больно. А здесь — теплый оранжевый полумрак, в котором буквы на меню едва угадывались, если только не прищуриться.
Я посмотрел на Лизелотту.
— Спасибо за приглашение.
Я до сих пор не понимал, зачем она позвала меня сюда. Может, хотела о чем-то поговорить?
Сегодня Лизелотта была одета сравнительно просто: белая блузка, темно-коричневый галстук-бабочка, юбка и коричневый берет.
Волосы она подстригла коротко, до плеч. Сегодня она выглядела совсем как куколка.
Лизелотта посмотрела на меня и улыбнулась.
— Я видела в газете.
— Что именно?
— Писали, что кто-то открыл новую пневмонию. И что благодаря этому удалось спасти множество жизней. Я сразу подумала, что это вы.
А, речь о легионеллезной пневмонии.
Она была права. Лизелотта отложила вилку и пристально смотрела на меня.
— Да, это был я. Федеральные агенты приходили в больницу, чтобы узнать, что это за новая болезнь и как с ней бороться.
— И вы рассказали?
— Да…
А что мне оставалось делать?
— Новая эпидемия? Это секретная информация.
После такого ЦРУ нагрянуло бы ко мне домой ночью. Я кивнул, и Лизелотта склонила голову набок, словно мои слова показались ей крайне любопытными.
— Не могли бы вы объяснить, в чем было дело?
Я вкратце пересказал ей суть, опустив многие детали, которые озвучивал федералам.
О том, что новая система кондиционирования фактически спровоцировала появление инфекционного заболевания. Она кивнула, как будто всё поняла.
Не уверен, что она действительно поняла.
Лизелотта пробормотала что-то о других системах кондиционирования, установленных в иных местах.
— Это так интересно. Кто знает, сколько жизней может спасти один результат исследования?
Правильно ли называть это интересным?
Хотя, безусловно, это было любопытное событие.
— Спасибо.
— То, что один человек может оказать такое огромное влияние на множество людей, на весь мир… Я считаю, это невероятно здорово…!
Я живо представил, как Лизелотта, подобно знатной даме из романа, сидит в платье, прикрывая рот веером и улыбаясь.
Не то чтобы она так делала на самом деле, просто атмосфера была именно такой. Она снова тихо рассмеялась.
У Лизелотты были свои принципы. Пусть и довольно своеобразные…
Мы немного подождали, и нам подали следующее блюдо. Зрелище было немного комичным.
Сюрреалистичным.
После приезда в Америку я привык к аномально огромным порциям. Страна «больше, еще больше» и всё в таком духе.
В противовес этому, в ресторане, который выбрала Лизелотта, всё было размером меньше ладони. Хотя блюда подавали одно за другим.
Я смотрел на изысканно украшенный стейк из тофу. Размером чуть больше большого пальца.
Это было гораздо современнее, чем я ожидал.
— Как дела? Вы сейчас заняты?
— Из-за новой пневмонии пришлось несколько дней дежурить. Так что в этом месяце график не слишком плотный.
— Понимаю… Почему вы никогда не звоните первым? После такого громкого события можно было бы хотя бы предложить поужинать вместе.
Какое это имеет отношение к нам двоим?
Типично корейский образ мышления.
— А, вы правы. Будем видеться чаще.
Лизелотта кивнула, словно это был единственный верный ответ. И невинно улыбнулась.
— Вы обещали… Может, пойдем?
Она стряхнула невидимые пылинки с одежды и поднялась с места. Выглядела она весьма довольной.
Мы переместились в ближайшее кафе.
Выбрали одно из тех, что рекомендовала Лизелотта.
Освещение здесь было еще тусклее, чем в ресторане. Еще немного, и эти люди начнут утверждать, что есть в инфракрасных очках — это новый тренд…
Лизелотта наклонила чашку с кофе.
— И все же здесь мирно и хорошо. Мне кажется, работа в больнице — это постоянное напряжение?
Я покачал головой.
— Не настолько всё плохо.
Конечно, бывали и такие дни, но ко всему привыкаешь. В конце концов, я не живу в состоянии постоянного стресса.
***
На следующий день. Больница.
Я взял сумку и вышел из ординаторской.
Только что закончил выписывать все назначения. Всю работу на эту неделю я выполнил.
— Уже уходишь? — Джеймс-сонбэ посмотрел на меня.
— Да.
— Ну, хорошо, ты отлично потрудился.
Сколько же сил мы потратили из-за этой легионеллезной пневмонии. И дежурства, и написание статьи — всё это отняло немало времени.
— Спасибо.
— Что будешь делать на выходных?
— Собираюсь на конференцию.
Джеймс-сонбэ посмотрел на меня и покачал головой, словно не понимая, что я за человек.
— Ох, сам себе ищешь работу.
— Я просто буду сидеть и слушать.
— Ты?
Я пожал плечами.
— Ладно. В любом случае, отдохни как следует.
Джеймс-сонбэ прошел мимо меня.
Как бы то ни было, ситуация разрешилась, и появилось немного свободного времени. Мне дали несколько дней отпуска. Отличный шанс подумать, чем заняться дальше.
Я уже получил премию Ласкера за иммунологические исследования вместе с профессором Хью Макдевитом. Какое исследование выбрать следующим?
У меня была одна идея.
Если Пол Берг разработал метод разрезания генов, то логично, что должен существовать и способ их копирования.
ПЦР. Полимеразная цепная реакция.
Как и следует из названия, это метод цепной реакции с использованием фермента, синтезирующего ДНК. Проблема заключалась в том, как воспроизвести это в пробирке.
Принцип был относительно прост.
Гены похожи на лестницу, где две нити держатся за руки. При повышении температуры нити расходятся, при понижении — соединяются.
Чтобы ДНК-полимераза могла работать, гены должны быть разделены на отдельные нити.
К слову, механизм работы заключается в том, чтобы достраивать вторую нить, как будто вставляя кусочки пазла.
До этого момента всё просто.
Проблема в том, что ДНК-полимераза, которую можно было бы использовать в этом эксперименте, при нагревании сворачивается.
Как яйцо.
Яйца начинают сворачиваться при температуре около 70 градусов.
В 1970-х годах было известно, что не существует ДНК-полимеразы, способной выжить при температуре, необходимой для денатурации ДНК.
Я закрыл учебник по молекулярной биологии. Это действительно была сложная задача.
Именно поэтому синтез генов в пробирке был невозможен… Эта проблема не была решена даже к 1980-м годам.
Как сделать так, чтобы ДНК-полимераза не сворачивалась? Если бы удалось это выяснить, Нобелевская премия была бы у меня в кармане.
Ответ был прост.
Найти организм, который выживает при высоких температурах, и извлечь ДНК-полимеразу из него. В конце концов, других вариантов всё равно нет, верно?
В этом году микробиологическая конференция должна была пройти в отеле «Four Seasons» недалеко от Йеллоустона.
Я решил отправиться именно туда.
Кэри Муллис.
Он не был маститым ученым из престижного университета, а работал исследователем в частной компании. Для будущего нобелевского лауреата он выглядел довольно заурядно, но…
Несколько месяцев назад он прислал факс. Вопрос, адресованный в ординаторскую Стэнфорда.
— Здравствуйте.
— Я слышал, что в вашей ординаторской работает самый молодой лауреат премии Ласкера, который вместе с профессором Полом Бергом открыл ферменты рестрикции.
— Я прочитал вашу статью. Ваша гипотеза о том, что сложные биологические системы можно свести к базовым компонентам и использовать в пробирке, показалась мне интересной.
— В таком случае. Не является ли синтез генов слишком сложным процессом, чтобы свести его к базовым компонентам?
В некотором смысле, это была мысль, которая могла прийти в голову исследователю из частной компании.
Это был простой вопрос такого содержания.
***
Раз уж запланировал, надо действовать.
Я сел в самолет, направляющийся в Вайоминг. В этот раз профессор Пол Берг решил сопровождать меня на микробиологическую конференцию.
Мы заняли свои места. Профессор Берг сидел рядом со мной, раскрыв книгу.
— Слышал, ты продолжаешь исследования? Поздравляю.
— А, ничего особенного. Просто продолжаю работу, которую начал еще будучи студентом.
Профессор Берг кивнул.
— Говорят, ты едешь на конференцию с определенной целью. С кем-то хочешь встретиться?
— Я собирался встретиться с командой, которая занимается синтезом генов.
— Зачем?
Профессор Берг нашел способ разрезать гены, теперь логичным шагом был синтез.
— Порядок действий очевиден, не так ли? Раз уж ваше исследование позволило разрезать гены, следующий шаг — найти способ их синтезировать.
Только научившись свободно синтезировать гены, можно будет определять последовательности нуклеотидов и находить специфические гены.
Кстати, в эту эпоху определение последовательности нуклеотидов проводилось по одному звену за раз.
Это был доктор Фредерик Сенгер, кажется?
В любом случае. Его исследовательская группа потратила около двух лет на расшифровку 5400 нуклеотидов вируса φ-X174. Настоящая каторга.
Статья вышла в этом году.
— Амбициозно.
— Я верю, что это возможно.
Профессор Берг вернулся к своей книге.
— Что ж, если это ты, то, возможно, всё получится.
Задача на этот раз была простой.
Встретиться с командой, изучающей репликацию генов, вписать свое имя в исследование нобелевского уровня и ускорить развитие технологий репликации генов.
Ведь на вопрос Кэри Муллиса существовал ответ — простой и элегантный, о котором научное сообщество даже не догадывалось.