Пациенты, попадающие в отделение неотложной помощи с головной болью, почти всегда сильно напуганы. В конце концов, вряд ли найдется человек, который не понимает, что мозг — это самый важный орган.
К счастью, мне не пришлось сообщать им ничего катастрофического. Это не смертельная болезнь. Скорее всего, это просто периодические головные боли и дискомфорт.
Я снова подошел к пациенту.
Когда я приблизился к койке, мать больного посмотрела на меня тревожным взглядом.
— С ним ведь всё будет в порядке?
Я на мгновение задумался, а затем кивнул.
В конце концов, это можно считать нормальным состоянием. Это определенно лучше, чем церебральный инфаркт или другие пороки развития головного мозга.
— У пациента синдром Арнольда-Киари I типа. Симптомы включают головокружение и головную боль, но, судя по всему, они не слишком тяжелые.
В её глазах всё ещё читалось сомнение. Впрочем, это понятно: он внезапно потерял сознание, так что беспокойство вполне оправдано.
— А как насчёт того, что он упал в обморок?
— Это случилось из-за сильной рвоты. Я не считаю, что причина кроется в самой структуре мозга.
Пациент и его опекун заметно успокоились, хотя тревога всё ещё оставалась в их глазах.
— А почему возникает эта болезнь?
— Это своего рода врожденная аномалия.
— Ох. Есть ли какой-то способ лечения?
— Мы будем лечить это так же, как мигрень. Я выпишу препараты для постоянного приема, чтобы облегчить симптомы, и лекарства, которые нужно принимать непосредственно при приступах.
Луна, стоявшая рядом, согласно кивнула.
На самом деле, Киари I типа — не такая уж опасная болезнь. В 1970-х годах врачи даже толком не знали о её существовании.
Синдром Арнольда-Киари — это термин той эпохи, и в современной медицине заболевание, которое называют Киари II типа, ближе всего к тому, что раньше именовали синдромом Арнольда-Киари.
Если говорить проще:
То, что в наше время называют Киари II типа, раньше называли синдромом Арнольда-Киари. Это неврологическое заболевание, сопровождающееся множественными пороками развития.
С другой стороны, Киари I типа в эту эпоху ещё мало изучен. Его невозможно диагностировать, если только вы не обратитесь в специализированную клинику, где есть аппарат КТ и соответствующий эксперт.
Пациент снова посмотрел на меня.
— Значит, проблема будет решена?
— По крайней мере, мы на это рассчитываем.
— Ясно…
Пациент и его опекун кивнули.
Объяснения были закончены. Мы отошли от койки, и Луна, что-то быстро записывая в планшет, последовала за мной.
Мы вернулись на пост медсестер.
Результаты проверки показали, что в 1970-х годах исследования препаратов от мигрени проводились не так глубоко, как ожидалось. Придется поломать голову.
Казалось, триптаны — важнейшие лекарства для купирования головной боли — ещё не были изобретены.
Ничего не поделаешь.
Для поддерживающей терапии я буду использовать пропранолол — препарат, снижающий тревожность, в малых дозах, а что касается купирования острой боли…
Что же выбрать? Триптанов пока нет.
Я посмотрел на Луну.
— Как думаешь, что лучше назначить от головной боли?
— Эм, может, что-то из кодеинового ряда?
Я покачал головой. Это же наркотический анальгетик… Ты что, хочешь угробить пациента?
Эффект, конечно, будет, но…
— Для купирования острого приступа будем использовать эрготамин и метоклопрамид. Эрготамин — сосудосуживающее средство, а метоклопрамид — противорвотное.
— А-а, понятно.
Луна кивнула с таким видом, будто ничего не поняла. Впрочем, неудивительно: неврологические препараты могут быть сложны, если не изучать их отдельно.
— Учись потихоньку. Постарайся запомнить всё, что сможешь.
— Есть!
В конце концов, сегодня её первый день на работе, так что это простительно. Для новичка она справилась неплохо.
Спустя некоторое время вернулся профессор Эрд.
Он взглянул на рецепт, который я только что выписал — тот самый, от мигрени. Профилактика и купирование острых приступов.
— Я постарался подобрать максимально эффективные препараты.
— От головной боли не так много лекарств. Но, пожалуй, этого хватит для контроля… Где ты научился лечить мигрень, парень?
Профессор Эрд посмотрел на меня.
— Недавно читал научную статью.
— Почему среди ординаторов-неврологов нет таких, как ты? Было бы здорово, если бы они решали проблемы сами, когда им даешь задание, как это делаешь ты.
Я просто кивнул.
— Думаю, если им давать поручения, они будут их выполнять.
— Вот как? Придется попробовать.
Мне показалось, что я уже слышу стоны ординаторов-неврологов в ближайшем будущем. Но ведь это не моя вина, верно?
Профессор Эрд сел за стойку.
— Есть над чем подумать. Как ты считаешь? Синдром Арнольда-Киари — это генетическое заболевание с довольно тяжелыми симптомами.
— Именно так.
— Как нам классифицировать этого пациента: как легкую форму синдрома Арнольда-Киари или как отдельное заболевание?
— Мне кажется, это одна и та же болезнь. Разница лишь в степени грыжевого выпячивания структур мозга, но механизмы развития заболевания, по всей видимости, общие.
— Вот как… Слушай, не хочешь написать научную статью на основе этого случая? Поищи в литературе, есть ли подобные описанные примеры.
— О, я изучу этот вопрос.
Профессор Эрд, что-то бормоча себе под нос, покинул пост в отделении неотложной помощи. Похоже, у него появилась новая тема для исследований.
Пациента с синдромом Арнольда-Киари перевели из отделения неотложной помощи в неврологическое отделение.
***
На этом с этим случаем покончено.
Луна ходила за мной по пятам, как тень, а я вернулся в терапевтическое отделение, чтобы продолжить свою обычную работу. Это были повседневные дела.
Конечно.
В лучшей университетской больнице Америки «повседневные дела» в значительной степени означали вопросы жизни и смерти.
Мы ходили по отделению с медицинскими картами и планшетами. Пациентов было много.
Ординатор-терапевт — это мальчик для битья.
Все от нас что-то требуют.
Назначить противорвотное пациенту, которого тошнит; слабительное тому, у кого запор; а пациенту с жидкостью в легких…
Постойте. Почему у него жидкость в легких?
А, это тот самый пациент. Тот, у которого недавно диагностировали множественную миелому. Хотелось бы верить в возможность лечения, но до облегчения ещё далеко.
Множественная миелома — это разновидность рака крови.
Интересная болезнь, надо сказать.
Я нахмурился, глядя на рентгеновский снимок грудной клетки пациента. Состояние было неважным.
Отек легких.
Не слишком ли много жидкости ему вливают? Я повернулся к Луне.
— Отек легких. Знаешь, что нужно назначить?
— Э-э, фуросемид!
Проще говоря, это лекарство, выводящее воду. Мощный диуретик, одно из самых часто используемых средств в отделении.
— Верно.
Если после приема диуретика к завтрашнему дню отек легких не уменьшится, придется серьезно задуматься.
— У этого пациента множественная миелома. Из-за неё почки работают плохо, но мы не можем просто взять и прекратить вливания.
— Понимаю. Это тоже новая болезнь?
— Нет.
Я покачал головой. Скорее, наоборот.
Множественная миелома была впервые описана ещё в 1840-х годах… А название «множественная миелома» закрепилось в 1870-х.
Если подумать, это поразительно. Врачи на Западе уже в 1870-х годах наблюдали костный мозг под микроскопом и диагностировали рак крови.
В надежде, что кто-то в далеком будущем сможет это вылечить. И вот, в 1970-х годах лечение множественной миеломы начало развиваться.
Впрочем, неважно.
Я передал последний рецепт на пост медсестер. На сегодня всё сделано.
— Фух…
День, пролетевший как ураган, подошел к концу. Я сел и тяжело вздохнул.
— Не так уж и занято, как я думала?
Луна рядом склонила голову набок. Это было нелепое замечание. Видимо, у неё много сил.
— Ещё чего. Просто сегодня в отделении умирает меньше людей, чем обычно…
«Не так уж и занято», надо же такое сказать.
И потом. Никогда не стоит говорить о таких вещах вслух — ничего хорошего из этого не выходит. Луна смущенно почесала затылок.
— Ой, простите.
Приходилось тратить больше времени, присматривая за новичком. Но раз сегодня всё прошло гладко, может, стоит нагрузить её посильнее?
— На сегодня закончили.
Хорошо, что в первый день работы нового ординатора не случилось ничего экстраординарного. А то она бы просто сбежала.
***
На другом конце земного шара. Королевский госпиталь Перта, Австралия.
Профессор Робин Уоррен — патологоанатом в Королевском госпитале Перта. В последнее время он каждый день видит пациентов с раком желудка.
Несколько лет назад, благодаря развитию эндоскопических технологий, биопсия желудка стала очень популярной. Он целыми днями только и делал, что просматривал слайды тканей желудка.
На самом деле, большинство пациентов, приходящих с подозрением на рак желудка, не были больны раком. Это было что-то, что лишь выглядело как рак. В основном — язва желудка или гастрит.
Однако он не мог отделаться от мысли, что здесь скрыто нечто большее. Казалось, что гастрит перерастает в рак, и, если говорить конкретнее…
Что-то здесь не так. Собрав все случаи вместе, он начал видеть новую закономерность.
Если подытожить подозрения одним предложением, то это звучало так: «Язва желудка — это заразная болезнь?»
Случаи, когда гастритом одновременно заболевали члены семьи или люди, живущие вместе, встречались довольно часто.
Например, в армейских казармах.
И ещё. Механизм хронического гастрита, вызывающего язву, казался слишком подозрительным, чтобы списывать всё только на стресс.
Это были лишь догадки.
Но определенно, существовало нечто, что наука пока не могла объяснить. Возможно, какой-то патоген, способный чудесным образом вызывать язву, или аутоиммунный процесс.