От вентилятора веет холодом.
Я готовил иглы для биопсии костного мозга и лимфатических узлов у койки пациента. Лэнгли помогал мне, стоя рядом.
Пациент стонал от боли, но, услышав грохот подкатываемой тележки, поднял взгляд и встретился со мной глазами.
Кажется, он слегка вздрогнул.
— Доктор, почему у вас в руках шило?
— Вообще-то это игла.
Я закончил раскладывать инструменты. Лэнгли тем временем пытался включить аппарат УЗИ.
Предполагаемый диагноз — гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз. А значит, нужно взять образец из костного мозга и лимфатических узлов пациента, чтобы проверить, нет ли там макрофагов, пожирающих клетки крови.
— Что? И куда вы собираетесь её втыкать?
Я неловко посмотрел на пациента. Особо деликатных способов взять образец не существовало.
Другого пути, кроме как ввести иглу, не было.
— В шею.
— А наркоз будет?
— Ну... При биопсии лимфоузла шеи анестезия довольно опасна, а вот перед проколом кости мы сделаем обезболивание.
— Что-о?
В шее очень плотно расположены сосуды, нервы и органы. Если при введении анестетика случайно задеть что-то не то, случится беда.
Да и в любом случае, даже с анестезией иглу всё равно придется вводить. Разве не лучше уколоться один раз вместо двух?
Реакция пациента оказалась бурной.
Мой пациент поспешно приподнялся и тут же нажал на кнопку вызова медсестры. Один из пакетов со льдом с глухим шлепком упал на пол.
Ох, господи.
В палату вбежала медсестра из отделения интенсивной терапии.
— Что случилось?
— Этот человек собирается без всякого наркоза воткнуть мне иглы в шею и в кость!
Прибежавшая медсестра на секунду перевела взгляд на меня.
Её взор задержался на двух иглах размером с шило, которые я держал в руках.
На её лице отразилось легкое недоумение.
Я мысленно вздохнул. С другой стороны, хорошо, что к пациенту вернулась ясность ума. Когда он только поступил в приемный покой, то был уже полумертв.
Медсестра пожала плечами.
— Ну... Раз надо, значит надо.
— Да нет же, сестра! Пожалуйста, дайте мне телефон. Я хочу позвонить семье.
— Телефон?
Мой пациент с обреченным видом уставился в потолок, а медсестра отделения интенсивной терапии беспомощно посмотрела на меня.
«Испугался».
Я кивнул. Впрочем, его можно понять. Каково это — лежать одному в отделении интенсивной терапии, обложенным пакетами со льдом?
А тут еще заявляется какой-то иностранец с двумя здоровенными шилами и говорит, что сейчас вонзит их в шею...
Любой бы до смерти перепугался.
Я заговорил:
— Давайте поступим так. Я вернусь во время посещения. Когда придет ваша семья, тогда и проведем процедуру.
Мой пациент согласно кивнул.
***
С момента госпитализации пациента прошло пятнадцать часов.
Все эти пятнадцать часов его обкладывали льдом. Вид у него был, мягко говоря, не самый жизнерадостный.
Впрочем, неудивительно.
Если бы меня самого колотило от озноба, а меня при этом пятнадцать часов подряд обкладывали льдом, я бы тоже с ума сходил.
Да еще и тело собираются дырявить иглами размером с шило. Тут уж ничего не поделаешь.
Посещения в отделении интенсивной терапии разрешены дважды в день.
У койки пациента сидели один родственник и медсестра. Лэнгли снова стоял рядом со мной, готовясь к процедуре.
— Чтобы исключить злокачественное лимфопролиферативное заболевание, мы проведем аспирационную биопсию лимфоузла и биопсию костного мозга. Образец лимфоузла мы возьмем из области шеи, а образец костного мозга — из задней части таза.
— Это ведь... не опасно?
По крайней мере, сейчас он выглядел спокойнее, чем прежде.
— Я сделаю всё максимально безопасно.
— Хорошо.
— Тогда начнем.
К слову, для 1970-х годов аппарат УЗИ был относительно новой технологией. Революционный метод, позволяющий в реальном времени отслеживать траекторию иглы на экране и вводить её с ювелирной точностью.
А как справлялись без него?
Да как... Вслепую кололи, как же еще. Из-за этого, небось, порой калечили здоровых людей.
Луна посмотрела на меня.
Пока одна из медсестер отделения интенсивной терапии фиксировала голову пациента, я продезинфицировал место прокола на шее и приложил датчик УЗИ. Так, положение...
Вот оно.
Введение иглы в лимфоузел не заняло много времени. Процедура не то чтобы сложная. Опасность кроется лишь в том, что рядом проходит слишком много важных структур.
Я отложил в сторону шприц с клеточной жидкостью, извлеченной из лимфоузла.
Теперь следующий анализ.
Биопсия костного мозга — задача посложнее.
— Пожалуйста, повернитесь на бок.
Пациент повернулся на бок.
Я жестом подозвал Луну, чтобы она внимательно посмотрела, как проводится это исследование. Отодвинув тележку с аппаратом УЗИ, Луна подошла ближе.
Продезинфицировав место введения иглы для биопсии костного мозга, я ввел местный анестетик и сделал скальпелем крошечный надрез на коже.
— Иглу для костного мозга.
Ту самую, которую недавно обозвали шилом.
— Будет... больно.
На самом деле возможности анестезии здесь ограничены. Игла входит в кость со скрипом, да и саму костную ткань обезболить никак не удастся.
Я вонзил иглу в тазовую кость.
Раздался короткий, пронзительный крик.
— Сейчас всё закончится.
На самом деле до конца было еще далеко.
Словно бурильщик, я медленно вкручивал иглу вглубь кости, и пациент кричал при каждом её миллиметровом продвижении.
— А-а-а! Ой!
— Еще чуть-чуть...
Было искренне жаль его. Но впереди оставался самый трудоемкий этап.
Так или иначе, я перенес добытый столбик костного мозга в пробирку для образцов, после чего шприцем начал аспирировать жидкую часть костного мозга.
— Почти всё.
Я несколько минут спустя завершил процедуру.
Наконец-то готово. Образец лимфоузла, образец костного мозга и алая костномозговая жидкость. К слову, если кому интересно, невооруженным глазом эту жидкость практически невозможно отличить от обычной крови — разницу покажет только микроскоп.
Уф.
Луна наложила пластырь на место прокола шеи, а к ране на бедре прижала плотный давящий валик для остановки кровотечения.
— Теперь точно всё?
Я кивнул:
— Да, мы закончили. Постарайтесь сегодня не вставать и лежать спокойно. Если место прокола опухнет или поднимется температура, сразу же сообщите нам.
Мать пациента пристально посмотрела на меня. Разумеется, её лицо было полно тревоги.
— Доктор, вы его лечащий врач?
— Да.
Я подтвердил кивком.
Родственник пациента всё еще с подозрением оглядывал меня с ног до головы.
— Что это вообще за болезнь? В первой больнице, куда мы обращались, сказали, что видят такое впервые...
— Я и сам сталкивался с подобным лишь однажды. Обычно так проявляются злокачественные лимфопролиферативные заболевания.
— Значит, это рак?
Я покачал головой:
— Мы сейчас же это проверим. Это не обязательно рак, но ситуация действительно серьезная.
Болезнь определенно угрожала жизни. Родственник с мрачным видом опустил голову.
— Хорошо.
— Но не теряйте надежды, высока вероятность полного выздоровления. Мы провем анализ в экстренном порядке и сообщим вам результаты как можно скорее.
Луна уложила свежие образцы костного мозга в переносной холодильник. Нужно поскорее отнести их в отделение патологии и изучить под микроскопом, чтобы поставить точный диагноз.
***
С момента госпитализации пациента прошло двадцать часов.
Честно говоря, мне безумно хотелось уйти домой или хотя бы немного поспать, но при мысли о несчастном пациенте, который мучился под ледяными компрессами...
Да и дело было не только в компрессах. Злокачественные лимфопролиферативные заболевания чрезвычайно опасны.
При таком типе патологии пациент, который еще утром казался относительно здоровым, может скоропостижно скончаться. Требовалось как можно скорее выявить причину и определиться с тактикой лечения.
Настал момент истины.
Пора садиться за микроскоп.
Я прильнул к окуляру микроскопа. Стоило настроить фокус, как перед глазами проступили окрашенные клетки костного мозга.
Ого.
Теперь сомнений нет!
Это действительно гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз, спровоцированный вирусом Эпштейна — Барр.
Вы только посмотрите на это.
Под микроскопом отчетливо видно, как макрофаг пожирает эритроцит. Вместо того чтобы уничтожать бактерии, он нападает на собственные клетки-союзники. Поразительно странный недуг.
Не успел я толком налюбоваться этой картиной, как в лабораторию вбежал сотрудник отделения патологии.
— Кто-то пострадал?
Я обернулся:
— Нет.
— Доктор, вы опять здесь? Зачем так кричать в лаборатории в восемь вечера?
— Прошу прощения.
— Да ладно вам. Только свет не забудьте выключить, когда будете уходить.
Сотрудник отделения патологии, судя по всему, уже собрался домой и держал в руках сумку. Проводив его взглядом, я вновь повернулся к микроскому.
Теперь, когда диагноз подтвержден на сто процентов,
оставалось лишь определиться со схемой лечения. К счастью, эта болезнь поддается медикаментозной терапии.
***
Я прямиком направился в ординаторскую.
В профессорской ординаторской спал профессор ревматологии Пассман, накрыв лицо газетой. Должно быть, из-за того тяжелого пациента он так и не смог уйти домой и остался на дежурство.
— Профессор!
— А? Что такое? Который час? Он ведь еще жив?
Профессор Пассман потер глаза.
— Да.
— Фух, а я уж испугался, что с ним что-то случилось. Зачем пришел?
— Я установил диагноз! Судя по всему, это гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз, вызванный вирусом Эпштейна — Барр.
Профессор, еще не до конца стряхнув остатки сна, хмуро уставился на меня. На его лице читалось явное утомление.
— И что это значит?..
Всё предельно просто.
Это то, что ревматологи любят больше всего на свете. Чтобы вылечить пациента, нам придется назначить ему ударную дозу стероидов.