Калифорния, Пало-Альто, 1977 год.
Город Стэнфорда, место, которому суждено стать сердцем будущей Кремниевой долины.
Я смотрел на бокал с шампанским, стоявший передо мной.
Сегодняшнее мероприятие было благотворительным вечером, организованным Фондом Вайсмана. Вечеринка высшего общества, куда попадали, заплатив огромный вступительный взнос под видом пожертвования.
Почему я здесь?
Фонд Вайсмана попросил меня присутствовать.
Большая часть моей полной стипендии была оплачена деньгами Фонда Вайсмана. За шесть лет обучения в Стэнфорде набежало 30 000 долларов.
Если пересчитать на деньги 2020-х годов…
Около 300 миллионов вон?
Это была сумма, ради которой я бы примчался, даже если бы Фонд Вайсмана приказал мне идти на стройку. А тут всего лишь попросили прийти на банкет и произнести короткую поздравительную речь…
Главное произведение Фонда.
Это я.
— Это отличная возможность показать спонсорам, как филантропия Фонда меняет мир. Будем признательны, если вы придете.
Я мельком взглянул на свой блокнот.
Живое доказательство гуманизма Фонда и американской мечты, поклявшегося служить человечеству.
Вот так.
Вскоре банкет начался.
Перед трибуной в банкетном зале организатор от Фонда Вайсмана взял микрофон и начал свою речь:
— Фонд Вайсмана приложил немало усилий, чтобы дать возможности талантам, способным воплотить наши идеалы в жизнь. Сегодня нам особенно хочется похвастаться нашими достижениями.
Организатор посмотрел в мою сторону.
— Врач из Стэнфорда. Стипендиат Вайсмана, чье имя появилось в авторитетном журнале еще до окончания учебы. Приглашаю господина Паркса.
Я направился к трибуне. Взгляды людей устремились на меня.
— Я был приемным ребенком, выросшим в сельской местности Калифорнии. Но новая семья, новое сообщество дали мне, никчемному человеку, незаслуженно щедрый шанс.
Америка 1970-х была эпохой, когда американская мечта все еще была жива и дышала полной грудью.
Это не значит, что все было справедливо или отсутствовала дискриминация. Но мир, в котором талантливому человеку давали шанс, все еще существовал.
— Спасибо, что дали мне эту возможность.
Если подумать о тех 300 миллионах вон, что выделил Фонд…
Я могу даже филибастер устроить.
— Благодаря шансу, предоставленному Фондом Вайсмана, я буду служить человечеству, работая на передовой медицины, как меня учили в Стэнфорде.
Я поклонился аудитории.
***
Сидя в углу банкетного зала и наблюдая за людьми, я услышал рядом звук каблуков.
Я перевел взгляд.
— Вы выглядите скучающим?
— Простите?
Первое впечатление — передо мной знатная особа.
И дело не только в манерах.
За ее спиной стояли люди, похожие на сопровождающих и телохранителей. Они держались на почтительном расстоянии и наблюдали за мной.
В университетах Лиги плюща собирается немало отпрысков высокопоставленных лиц со всего мира.
Но даже среди них нечасто встретишь тех, кто повсюду ходит с охраной.
Кто она?
Хотя в Пало-Альто много влиятельных людей, круг тех, чья семья может позволить себе постоянное сопровождение, был невелик.
— Можно присесть рядом?
Я на мгновение задержал на ней взгляд.
Платье с минимумом открытых участков.
Мягкие на вид светло-каштановые волосы и пронзительные голубые глаза. В ее движениях сквозило редкое для обычного человека изящество.
Словно человек, обученный тому, как именно нужно выглядеть на публике.
Что было необычно — казалось, будто она играет роль. Высшее общество всегда такое, или это ее характер?
Скорее второе.
Похоже, она пришла уже после моей речи и еще не знала, кто я такой.
Я тоже не знал, кто эта девушка передо мной.
Было несколько догадок, но она явно не спешила представляться.
Она улыбнулась.
— Обычно на таких мероприятиях я одна. Не ожидала встретить здесь кого-то своего возраста, приятно познакомиться.
Что бы такое ответить?
— Вы выглядите довольной. Вам нравится сегодняшняя еда? По-моему, неплохо.
Она склонила голову набок.
— Где-то я уже слышала такой стиль общения… Это манера человека, прошедшего специальную подготовку.
Я моргнул.
Все было в рамках подготовки. При осмотре психиатрического пациента нужно проверить следующее:
Аффект, питание, сон, галлюцинации, самоповреждения.
К слову, аффект — это термин, обозначающий наблюдаемое эмоциональное состояние.
Это также техника эффективного понимания людей. Систематический способ определить, что это за человек и в каком состоянии он находится.
Хотя это скорее натренированная привычка.
— Вы так считаете?
— Первая фраза — наблюдение за эмоциональным состоянием. Вторая — о еде. Это техника безопасного изучения окружающих!
Мне стало нечего сказать.
— Это привычка. Прошу прощения.
— Но это выглядит здорово, значит, подготовка была настолько тщательной, что вы делаете это подсознательно. Чем вы занимаетесь?
Я положил перед ней свою визитную карточку.
— Так вы сегодняшний главный герой? Я Лизелотта Вайсман. Младшая дочь Вайсманов.
Как только она представилась, она слегка расслабилась и снова села, глядя на меня с интересом.
Теперь, когда она расслабилась, она выглядела гораздо моложе, чем вначале.
Словно специально старалась казаться старше.
— У вас, должно быть, много интересных историй. Хотя, думаю, иностранцу в Стэнфорде приходится нелегко.
Я пристально посмотрел на Лизелотту.
— Почему я чужак?
— Вы же иммигрант. Думаю, на пути сюда вам пришлось столкнуться с немалыми трудностями.
Я усмехнулся.
Моя семья тоже ходит по воскресеньям в церковь, ест невкусную индейку на День благодарения, смотрит фейерверки в День независимости и держит собаку на лужайке перед домом.
— Разве может быть более американская история, чем история приемного ребенка, который переплыл океан, поступил в университет Лиги плюща и получил шанс принести пользу миру?
— Вам нужно было стать поэтом, а не врачом.
— Меня пригласили сюда, чтобы я выступил с речью. Это предложение на тридцать тысяч долларов.
Она кивнула.
Впрочем, ладно. Перейдем к чему-нибудь более интересному.
— И… в любом случае, половина врачей в Лиге плюща — евреи. Здесь не дискриминируют только за то, что ты не белый.
— О. Понимаю.
***
Мы посмотрели на банкетный зал.
У меня возникла мысль, которая не давала покоя с самого начала.
Та самая, из-за которой я спросил про еду.
— Кстати, раз уж мы заговорили об этом. В сегодняшнем меню шведского стола есть тайские блюда.
— И что с того?
— Аллергия. Белые не могут есть арахис, евреи — креветки, а в тайской кухне и то, и другое часто варят в одном котле.
А на этом банкете, кроме меня, были только евреи и белые.
— Разве люди не знают об этом и не избегают таких блюд?
Это одно из распространенных заблуждений об аллергии.
Аллергия — это болезнь, которая внезапно возникает в какой-то момент из-за повторного контакта с определенным антигеном.
Обычно с ней не рождаются.
Раз уж зашла речь.
На шестом курсе я работал над одной вещью. У меня была важная технология, которая еще не стала массовой, но могла спасти множество жизней.
Шприц с эпинефрином.
Предмет, созданный так, чтобы можно было сделать инъекцию одним нажатием кнопки, что позволяет мгновенно купировать отек дыхательных путей при аллергии.
Это был прототип.
Я достал из кармана шприц с эпинефрином и показал ей. Шприц был заключен в пластиковый корпус, так что его можно было использовать немедленно.
Здесь не нужно искать вену.
Лизелотта склонила голову.
— Это героин?
Я нахмурился и посмотрел на нее. Впрочем, героин тоже вводят инъекционно.
— Что за глупости. Это лекарство от аллергии.
— Вы всегда носите его с собой?
— Будет неприятно, если кто-то сегодня упадет в обморок.
В Корее это редкость, но в Америке люди с аллергией часто носят такие вещи с собой.
Ведь это может стать разницей между жизнью и смертью. Учитывая специфику сегодняшнего мероприятия, я опасался, что кто-то может потерять сознание…
— У вас серьезная профессиональная деформация.
— Есть немного.
Словно сама вселенная наблюдала за нами, на другой стороне зала внезапно поднялся шум.
— Здесь есть врач?!
Я поспешно вскочил с места.
***
— Пропустите!
Зеваки расступились, открывая мне путь.
Лечение острой аллергической анафилаксии в 1970-х годах сильно отличалось от современного.
Все сводилось к ожиданию скорой помощи.
Экстренные инъекции эпинефрина, как сегодня, еще не вошли в обиход. В наше время пациенты носят их с собой, да и в общественных местах вроде фуршетов они обычно есть в запасе.
Кто-то пытался делать непрямой массаж сердца, но безуспешно.
Хорошо хоть, что делал это неумело.
Если бы он действительно давил на грудную клетку с нужной силой, то сломал бы ребра и повредил сердце.
— Можете прекратить массаж.
Я отстранил тех, кто пытался проводить сердечно-легочную реанимацию, и осмотрел пациента.
Больной не дышал, но пульс еще сохранялся. Я немедленно ввел эпинефрин в бедро пациента.
Много времени не потребуется.
— Пациент! Придите в себя!
Я взял со стола ложку, вставил ее рукоятку в рот пациента и откинул гортань.
Несколько секунд, решающих жизнь и смерть. Дыхание стало ветром, а ветер снова стал дыханием.
Эпинефрину потребовалось всего несколько секунд, чтобы подействовать. Пациент тут же захрипел и открыл глаза, а я отложил ложку.
К счастью, обошлось без серьезных проблем.
— Что… что произошло?
Все взгляды устремились на меня.