В пятницу вечером Лиллит сказала:
— Одевайся. Идём гулять.
— В смысле? — спросил я, отрываясь от учебника по истории.
— В прямом, — она бросила мне чёрную толстовку. — Я нашла цель. Хорошая. Соответствует всем критериям.
— Критериям чего?
— Охоты, — она улыбнулась, и в её улыбке впервые за долгое время не было нежности. Только холодный, древний расчёт. — Ты должен научиться. Сегодня — первый урок.
Мы вышли из дома в десятом часу. Город уже спал — или делал вид. Фонари горели тускло, машин почти не было, люди попрятались по квартирам. Хина осталась дома, но перед уходом сунула мне в карман маленький амулет — кусочек почерневшего дерева на верёвке.
— Это тебя защитит, — сказала она, не глядя в глаза. — Если всё пойдёт не так.
— Спасибо, — ответил я.
— Не благодари. Я всё равно тебя не люблю.
Она улыбнулась. Я заметил краешком глаза.
Лиллит вела меня через дворы, через пустыри, через заброшенные стройки. Мы шли быстро, почти бежали, и я чувствовал, как внутри нарастает странное возбуждение. Будто я предвкушал нечто важное.
— Мы почти на месте, — сказала Лиллит, останавливаясь у облезлой девятиэтажки. — На девятом этаже живёт мужчина. Ему под пятьдесят. Он уволил десять человек, чтобы построить себе дачу. Он избил жену до того, что она потеряла слух на одно ухо. А два года назад он сел за руль пьяным и сбил девушку. Не остановился. Просто уехал.
— Почему он до сих пор жив? — спросил я.
— Потому что закон не всегда справедлив, — ответила Лиллит. — А мы — вне закона.
Она взяла меня за руку. Её ладонь была холодной, но крепкой.
— Ты не должен его убивать. Просто... возьми часть. Немного. Столько, сколько сможешь переварить. Я буду рядом. Если что — остановлю.
— А если не смогу? — спросил я. — Если... мне понравится?
— Тогда ты станешь таким, как я была раньше, — она посмотрела на меня долгим взглядом. — И я буду знать, что ошиблась в тебе.
Мы поднялись на лифте. Девятый этаж, квартира 91. Дверь старая, дерматиновая, обшарпанная. За ней играла музыка — что-то попсовое из девяностых. И пахло перегаром.
Лиллит кивнула. Я поднёс руку к двери, и она открылась сама. Даже не скрипнула.
Внутри было темно и грязно. На полу — пустые бутылки, окурки, грязная посуда. На диване сидел мужчина. Лысый, в майке-алкоголичке, с красным лицом и мутными глазами. Он смотрел телевизор и не заметил, как мы вошли.
— Кто здесь? — спросил он, когда я шагнул в свет.
— Твоя совесть, — ответил я, и сам удивился своему голосу — он звучал ниже, глубже, будто говорил кто-то другой.
Мужчина вскочил. Увидел меня. Увидел Лиллит за моей спиной. Попытался что-то сказать, но не смог — голос пропал.
— Ты помнишь девушку? — спросил я. — Ту, что ты сбил два года назад. На перекрёстке Ленина и Гагарина. Она была в белом платье. У неё был день рождения.
— Я... я не... — прошептал он.
— Помнишь, — сказал я. — Ты помнишь всё. Ты просто делал вид, что забыл.
Он попытался бежать. Но ноги его не слушались. Будто приросли к полу. Я подошёл ближе, и вдруг увидел — увидел его душу. Чёрную, грязную, с огромной дырой посередине. Из дыры торчали какие-то щупальца — его грехи, его преступления, его трусость.
— Не надо, — прошептал он, и в его глазах стояли слёзы. — Я заплачу. У меня есть деньги.
— Деньги не вернут её родителей, — ответил я и коснулся его лба.
Мир взорвался. Внутрь меня хлынуло что-то горячее, липкое, отвратительное — и одновременно восхитительное. Как если бы съесть кусок плесневелого торта, который почему-то оказался самым вкусным, что ты пробовал в жизни. Я чувствовал его страх, его боль, его запоздалое раскаяние. И я пил это, как сок.
— Джихо, довольно, — раздался голос Лиллит. — Ты взял достаточно.
Я открыл глаза. Мужчина лежал на полу, бледный, мокрый от пота, но живой. Его душа больше не была чёрной — просто серой, как у обычного человека.
— Что... вы сделали? — прошептал он.
— Мы забрали твою боль, — сказала Лиллит. — Всю, что ты причинил другим. Теперь она наша. Ты свободен.
Она взяла меня за руку, и мы вышли.
В подъезде меня вырвало. В прямом смысле — я согнулся пополам и выплюнул что-то чёрное, тягучее, похожее на дёготь. Лиллит держала меня за плечи, гладила по спине.
— Первый раз всегда так, — сказала она. — Потом привыкнешь.
— Я больше никогда этого не сделаю, — прошептал я.
— Сделаешь, — ответила она. — Потому что иначе внутри начнёт гнить твоя собственная душа. Мы — хищники, Джихо. Это не проклятие. Это природа. Но в отличие от зверей, мы можем выбирать, кого есть.
Я поднял голову. Посмотрел на свои руки — они дрожали.
— Он будет жить?
— Будет, — кивнула Лиллит. — И больше никогда никого не ударит. Никого не собьёт. Он потерял часть себя, но не жизнь. Это наше правило. Только часть. Только у тех, кто заслужил.
Я вытер рот рукавом. Взял её за руку.
— Пошли домой, — сказал я. — Я хочу выспаться. И больше никогда не видеть его лица.
— Не увидишь, — ответила она. — Такие лица не возвращаются.
Мы вышли на улицу. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка, где-то плакал ребёнок. Обычный город, обычные люди, не подозревающие, что рядом прошла древняя тьма и забрала у убийцы его злость.
Я шёл и чувствовал внутри странную тяжесть. Не физическую — моральную. Чужую боль, чужую вину, чужое раскаяние. Теперь это было частью меня.
— Ты как? — спросила Лиллит.
— Живу, — ответил я. — Наверное, это и называется «жить».
Она не ответила. Просто взяла меня за руку и мы пошли дальше — домой, в тепло, к Хине с её вечной ворчливостью и к чёрному гримуару на столе, где уже мигали новые сообщения.