Дома меня ждал сюрприз. Хина сидела на кухне, пила чай и… плакала. Прозрачные слёзы стекали по её полупрозрачному лицу и исчезали, не долетая до пола.
— Что с тобой? — спросил я, садясь напротив.
— Ничего, — буркнула она и отвернулась. — Глаз засорился.
— Ты призрак. У тебя нет глаз.
— Вот видишь, даже пожаловаться некому.
Я взял кружку, налил себе чая. Лиллит ушла в душ, оставив нас вдвоём. Мы сидели молча — я и трёхтысячелетняя служанка, которая ещё неделю назад пыталась меня зарезать.
— Хина, — сказал я. — Почему ты плачешь?
— Потому что я видела, — ответила она тихо. — Вашу охоту. Я была там. Невидимая. Смотрела, как ты берёшь чужую боль. И думала: «Госпожа права. Он особенный».
— Я просто сделал то, что нужно.
— Нет, — она повернулась ко мне, и в её глазах светилась древняя, тысячелетняя грусть. — Ты сделал то, что никто из нас не умеет. Ты взял ровно столько, сколько нужно. И ни капли больше. Я служила троим повелителям за три тысячи лет. Все они брали всё. До дна. До последнего крика. А ты остановился. Потому что пожалел?
— Я не жалею его, — ответил я. — Он заслужил. Но я пожалел себя. Если бы я взял больше — я бы перестал быть собой.
Хина смотрела на меня долго. Потом протянула свою призрачную руку и коснулась моей щеки. Холодное, почти неощутимое прикосновение.
— Ты странный, — сказала она.
— Говорят.
— Я рада, что госпожа выбрала тебя, — она убрала руку и снова взяла кружку. — Но если ты когда-нибудь причинишь ей боль, я всё равно тебя убью. Нож у меня ещё остался. Я его спрятала в тумбочке.
— Я знаю, — улыбнулся я. — Я видел.
Она фыркнула и отвернулась. Но уголки её губ чуть приподнялись.
С тех пор я перестал бояться Хину. А она перестала точить нож по ночам. Теперь она просто ворчала, готовила завтрак и иногда — совсем иногда — улыбалась.