Была почти полночь, когда Эмбер увидел первый огонёк, плывущий в лесу. Мягкий, яркий, янтарного оттенка — как далёкий фонарь, но слишком правильной формы и слишком высоко в ветвях. Он повернул голову, чтобы рассмотреть, держа острогу наготове, но огонёк погас прежде, чем Эмбер успел определить, далеко ли он.
В любую обычную ночь он счёл бы это собственной глупой выдумкой. Но сегодня, в этом месте, под сенью Сестёр, он понимал, что это не выдумка.
— Кис, — прошептал он. — Ты это видела?
— Воздух здесь искривлён, — пробормотала сирена, и её взгляд перебегал с дерева на кривое дерево, пока они шли.
Эмбер сжал острогу.
— Искривлён?
Она остановилась и указала на другой огонёк в глубине леса, на этот раз бледно-зелёный. Он исчез, будто она загасила его пальцем.
— Эти холмы близко к горе. Не тревожься из-за магии, но и не обращай на такое внимания, иначе она непременно сведёт тебя с пути.
Он подивился тому, что она говорит о магии как о чём-то едином, и не мог понять, нарочно ли это или просто одна из её странных речевых привычек, но прежде чем он успел что-то сказать, Кис схватила его за запястье тонкими холодными пальцами и притянула ближе. Он переложил корзину поудобнее и позволил вести себя, как ведут заблудшего вьючного мула. Тяжёлый затхлый запах повис над лесом; от него клонило в сон.
— Откуда ты узнала? — спросил он. — Ты когда-нибудь шла за одним из таких огоньков?
Вместо прямого ответа она тихо сказала:
— Не бойся; эти леса меня не обманут.
Теперь, когда он знал, что искать, он замечал по пути много таких огоньков — сперва поодиночке, потом по два-три. Они могли бы сойти за лунные блики, мерцающие сквозь ветви, и всё же Эмбер чувствовал глубокое облегчение — и странное, ноющее разочарование, — каждый раз, когда они исчезали.
— Рассвет разгонит их, — наконец сказала Кис, заметив его смятение. — И я не думаю, что мы увидим их снова, когда поднимемся выше. Отдохнём здесь до восхода.
Содрогнувшись, Эмбер опустился на землю под ближайшим деревом, отбросил корзину и расстелил одеяло на голой земле.
— Не нравится мне эта магия, — пробормотал он с жаром.
— И ты ей не нравишься, — объявила Кис.
Он взглянул на неё, похлопывая землю, чтобы разровнять своё импровизированное ложе.
— Что?
Кис села в нескольких шагах и оперлась локтями на свои долговязые колени, отчего стала похожа на лягушку. В темноте её чёрные глаза походили на пустые ямы, блестя лишь тогда, когда она чуть поворачивала голову и в них отражался звёздный свет.
— В этом месте много шепотков, — проворковала она, — и немногие из них добры. Эти заклятия древние, и у магии жестокий умысел. Я не понимаю её, и она не понимает нас, но одно я знаю точно: у неё была цель, давным-давно.
— Какая цель?
Она позволила себе то, что Эмбер счёл довольно самодовольной улыбкой.
— Я видела дверь в горе и не дам себя обмануть, но деревья нас не любят, а тропы вечно смещаются. Они хотят, чтобы мы держались подальше.
«Призрачные тропы», — подумал он.
— Можешь передать деревьям, что их чувства взаимны, — признался Эмбер, почесав затылок. Они были в сравнительно низинном месте, почти в ложбине, и призрачный лес поднимался по обе стороны, будто поджидая, чтобы проглотить их во сне. — Мне самому здесь не очень нравится…
— Мы идём дальше, — сказала Кис, небрежно поправляя волосы. — Магия меня не пугает.
Он обдумал это; от кого-либо другого это прозвучало бы безумной глупостью, но он действительно верил сирене.
— Значит, Хантера она тоже не пугает.
— Кто такой этот Хантер, о котором ты говоришь?
Эмбер лёг на спину, заложив руки за голову, и глубоко вдохнул душистый ночной воздух. Он был землистым, свежим и, как всегда, приправленным тем странным сиренским мускусом.
— Никто в особенности.
— Я хочу знать больше.
— Хм, — пробормотал Эмбер, широко зевая. — Он рассказчик и странник, и некоторые зовут его вором. Не знаю, вор ли он, но он уж точно искатель случая. Я всегда…
Он замолчал, вспоминая вещи — мелкие, простые, личные, — которые оставил в прошлом, и внезапно засомневался, сколько хочет рассказывать.
— Когда я был младше, я смотрел, как он отправлялся к морю после того, как ему надоедало гостеприимство поселения. Он рассказывал самые интересные истории, и когда я спросил его…
— Истории? — переспросила Кис с любопытством.
— Ну, рассказы, песни и всё такое. Когда я спросил, откуда он их все берёт, он просто сказал: «С моря». — Помолчав в раздумье, он признался: — Я всегда надеялся, что однажды он возьмёт меня с собой.
Кис затихла и замерла, запутав руки в волосах. Потом снова принялась их приглаживать и заметила:
— Ты говорил, что любишь своё гнездо. Раньше.
Он смотрел в туманные ветви над головой, наблюдая, как далёкие огоньки мерцают сквозь листья и хвою, и слегка улыбнулся.
— До сих пор люблю. Но я хотел увидеть море (1).
— Ты видел его?
— Нет. — Эмбер вздохнул, закрывая глаза. — А ты?
— Эмбер, — прошептала она, и её голос скользнул по его коже, как живое существо: — Море — моё гнездо.
— Расскажи мне о нём.
— Оно великое и холодное, глубокое и широкое, и синее, как потемневшее небо. Под водой, где солнце ещё согревает поверхность, рыбы с серебряной чешуёй плавают в мерцающих стаях; но в самых тёмных глубинах есть куда более вкусная рыба. Твои люди называют эти глубины морскими саженями (2). Многие сажени вниз, да. Море прекрасно и мудро и укрывает нас от солнца. Ты никогда не смог бы там жить, Эмбер, ибо все люди, что навещают его скрытые глубины, делают это против своей воли и не живут достаточно долго, чтобы оценить его красоту.
Пока она говорила, на холсте его разума медленно складывался образ; сперва грубая картина, он становился подробнее и живее с каждым словом. Её голос взлетал и падал, увлекая за собой его сердце.
— Там большие змеи и многоногие чудовища с глазами, как камни с горы, и зубами, что уж точно разорвали бы тебя на части. Море пытается поглотить берег, разбиваясь о прах земли снова и снова, но не может зайти далеко, прежде чем его не оттянет обратно к себе. Оно…
Плавное течение её слов запнулось, пока она искала нужное.
— …неумолимо. Оно посылает к берегу всё новые волны, стремясь забрать землю себе. В штормовые дни и штормовые ночи море бьётся, и бьётся, и бьётся, но никогда не достигает желаемого. Оно вечно жаждет большего и вечно будет надеяться напрасно.
Видение, мелькавшее под его веками, медленно погасло. Эмбер вздрогнул, пойманный остатками воображения, навеянного языком сирены, и медленно открыл глаза.
Кис Вели была залита голубоватым светом с головы до ног, и перед ней парил шар света.
Он пульсировал, как бьющееся сердце.
Она потянулась коснуться его пальцем, но он отплясал как раз за пределы досягаемости. И он знал — почему-то, — что это странное маленькое создание было цвета моря: все оттенки синего, зелёного и изменчивые тона вспыхивающего на волнах солнца были заключены в его светящейся форме.
Кис обнажила клыки.
Огонёк едва отступил.
А потом он приблизился, будто дразня её, чтобы она его оттолкнула.
Она свернула язык в диком шипении, и свет наконец метнулся прочь, оставив их в тенях. Эмбер выпустил дыхание, которое сдерживал, с разочарованным вздохом.
— Зачем ты его прогнала? — пробормотал он, хмурясь.
Кис рассеянно ковыряла в зубах когтем.
— Моя история была для тебя, — сказала она, и глаза её были очень тёмными. — Не для него.
Он почувствовал себя польщённым и немного пожалел блуждающий огонёк, несмотря на свою изначальную неприязнь к ним.
— Спи, — посоветовала она.
И Эмбер лёг и снова закрыл глаза, повернувшись к сирене спиной к глухому лесу. Кис не сделала попытки продолжить свой рассказ, но она очень тихо напевала, и это было последнее, что он услышал, прежде чем его одолела вереница странных и чудесных снов.
***
Он проснулся в тёмные туманные утренние часы от протяжного свиста. Он отдавался эхом под горой — почти крик, почти смех, — и если бы пришлось сравнить его с чем-то понятным, он описал бы его как крик гагары, несущийся над широким озером. Низкий и долгий, он дрожью отдавался где-то глубоко в его душе.
Холодный пот выступил у него на затылке. С первой ясной ноты и до тех пор, пока отзвуки не скатились вниз по горе, зрение его затуманивалось, будто давая ушам лучше оценить звук.
Когда свист стих, он заметил, что сирена сидит, выпрямившись, уши её развёрнуты, а подбородок напряжён. Она оглядывалась быстрыми рывками, как настороженная птица.
Её напев прекратился.
— Кис, — прошептал он. — Что это было?
Она резко взглянула на него.
— Спи, — сказала она снова.
— Что это было? — потребовал он.
— Спи, Эмбер. Всё хорошо.
Хотя он чувствовал, что всё не хорошо, он зажмурился и глубоко вдохнул пыльных листьев и сладкой смолы. Он всё ещё слышал этот отзвук в уме, куда дольше, чем он должен был звучать.
***
— Эмбер! — раздался весёлый крик.
— А-а-оу, — промычал Эмбер, уткнувшись лицом в собственное плечо. За ночь он перекатился на живот, и ему в рёбра упирался бугристый корень. Он зевнул, скребя подбородком о землю. Должно быть, он сбросил одеяло.
— Эмбер, — сказала она, и её голос поплыл ближе. — Вставай.
— Я устал…
— Вставай, вставай, вставай, — торопила Кис, тыча его в руку. — Гора уже недалеко!
Эмбер со вздохом, полным сопения, вздохнул в землю. У него осталось впечатление, что он видел какие-то удивительно приятные сны, но помнил только туманный проблеск огромного синего горизонта.
— Мне нужно больше сна.
— Эмбер, — канючила она.
Её уговоры лишь заставили его внезапно осознать, как сильно ему нравится слышать, как она произносит его имя, и он почувствовал непреодолимое желание заставить её сказать это снова. Вместо того чтобы сесть, он свернулся клубком и спрятал лицо.
Она ткнула его во второй раз.
Когда это не помогло, он услышал за спиной слабый шелест.
— Вставай, или я съем всё в твоей корзине.
— Съешь.
Наступила короткая тишина.
— Хм-м. Пожалуй, я возьму корзину и оставлю тебя, — задумчиво сказала она, убегая с лёгким шмыганьем.
— Нет, нет, подожди… — Эмбер схватил острогу и, спотыкаясь, поднялся на ноги, отчаянно протирая глаза от сна. Он споткнулся один раз, а потом почти полетел вверх по тропе. — Кис, подожди! Не делай этого…
Она терпеливо ждала его на гребне холма, жуя последние сушёные грибы.
— Так ты всё-таки идёшь?
Она ухмыльнулась.
Качая головой, Эмбер вбежал на холм.
— Не думаю, что смогу найти дорогу обратно один, — сказал он.
— Это просто, — пожурила его Кис. — Иди под гору.
— Легко сказать. — Эмбер взглянул на горные вершины, и хмурость стянула ему лоб. Они угрюмо смотрели на него в ответ, окутанные туманом и утренним светом; всё было залито бледным золотом и сумеречно-розовым, и теперь, когда пели птицы, их путь уже не казался таким опасным и таким унылым. — Куда мы идём отсюда?
— В гору.
— Ну конечно… глупый я.
После сравнительно короткого подъёма они дошли до места, где неуловимая тропа Кис начала понемногу выравниваться, а деревья стали более облиственными и редкими. Они выбрались из густого леса, который большинство в поселении называло Подножием Сестёр, и поднимались в высоту.
По скалам цвело больше цветов — разрозненные колокольчики, пятна горного вереска и целые поля кивающих белых маргариток, — и рядом с ними множество странных и прекрасных растений, которых он не узнавал. Некоторые казались знакомыми с первого взгляда, но при ближайшем рассмотрении оказывались дальними родственниками, а не цветком, который он знал.
Ему показалось ироничным, что Сёстры, столь известные смертью и тьмой, укрывают у своих подножий настоящий сад.
Кис с любопытством проследила за его блуждающим взглядом, и когда вернулась из одной из своих вылазок к водопаду, то принесла охапку цветов — свежих, экзотических, таких, каких он никогда не видел. Они были белыми снаружи, с глубокими чёрными зевами и пятнами цвета крови.
Она плюхнула их в его корзину и поднесла один к его носу: он пах и горько, и сладко, манящий аромат.
— Спасибо, — сказал он нерешительно, забирая его у неё из пальцев, когда они продолжили путь. — Они волшебные?
— По-своему.
Помолчав в раздумье, он снова повернулся к сирене — которая выжимала воду из волос и плескала ею на лицо, — и спросил:
— Как это ты можешь быть так долго вдали от реки?
Она бросила на него кокетливый взгляд.
— Что говорят ваши истории?
— Только что ты живёшь в воде. Ты сама так сказала, — заметил он, помахав цветком в её сторону.
— Мне нужно немного, — призналась она, — чтобы жить. Мне не понравится быть разлучённой с водой больше чем на несколько часов. К счастью, твои Сёстры очень щедры, и там, где нет водопада, всегда найдётся пруд или ручей.
Эмбер прикусил язык на несколько минут, но в конце концов он должен был узнать:
— Что случилось бы, если бы ты никогда больше не коснулась ни капли воды, никогда?
Она взглянула на две вершины и затихла.
— Кис?
— Я бы засохла, — призналась она, наконец возвращая внимание Эмберу и касаясь одного из лепестков цветка. — Как и он, скоро.
— И умерла?
— Я никогда не слышала о таком среди моего народа, но если кто и погибал от недостатка воды, они не живут, чтобы сложить об этом песню! — Она удивила Эмбера коротким смешком. — Мы держимся морей, озёр и рек. Смерть или не смерть, а я не хотела бы прожить свою жизнь высохшей шелухой.
И на этом их разговор закончился.
***
Примечание переводчика
Ох, ну ёб.. Короче, с какого-то перепуга Эмбер вместо sea («море») решил сказать ocean («океан») притом, что все главы до этого было sea. Кис решила его поддержать в этом безумии, но ещё больше — она чередует sea и ocean, хотя по смыслу в оригинале это по сути одно и то же. Казалось бы, что такого? А мне не нравится, когда было море-море, а потом хоп — океан, хоп — снова море. Вот так и получилось, что я везде написал море. Просто имейте в виду, что тут море ещё и океан обозначает (что не так уж далеко от правды, ведь океан — большое море, а море — окраина океана, в моей философии по крайне мере). Или напишите в жалобную книгу. Скрепя сердце исправлю.
Морская сажень — мера глубины, около 1,8 м.