Рэндал сразу возник между Стэцким и Максимусом, так будто собирался разнимать драку.
— Погоди-погоди. Успокойся, — сказал тот, немного отодвинув лидера.
— Да я и не напрягаюсь! — соврал Максимус и понизил голос, но недостаточно, чтобы юноша не слышал. — Ты же видишь, как он нас тормозит? Надо с этим что-то делать, или мы так и будем как улитки переться.
— За нами разве кто-то гонится? — спросил Рэндал и обратился к Стэцкому: — Иди к остальным, мы сейчас вернёмся. — После чего обошёл лидера и двинулся в сторону реки, вновь через паровую завесу. Максимус посмотрел на него, глянув пристально на уже встающего Стэцкого, и двинулся вслед за охотником.
Стоило ему сесть и двум командирам отдалиться, как Оскар тут же расхохотался:
— Ты что, реально высоты боишься? Я думал, это отпадает вместе с молочными зубами.
Стэцкий промолчал и сел в полуобороте, стараясь хоть немного скрыть красное от смущения лицо.
— Не у всех, — вставил Теодор, вытаскивая из рук занозы. — Я смог спокойно спускаться по бездне только ближе к шестнадцати годам.
Его слова утешением не стали, стало ещё хуже, пока вновь не прозвучал этот призрачный голос чуть дальше фонаря.
— А я до сих пор боюсь высоты, — проговорила Шиза, смотря ровно на Стэцкого своими бездонными глазами. Все притихли, услышав её голос. Сабина смутилась и отодвинулась. Оскар, уже было придумавший шутку, проглотил её в тот же момент.
— Кхм… кхм… В общем, тебе, Стэцкий, нужно от этого избавляться как-то, потому что, я думаю, это очень не нравится Максимусу.
— Меткое замечание, Тео, — улыбнулся Оскар, вновь оживившись. — А вот и судьи, идут приговор оглашать.
Стэцкий обернулся назад, и верно, к ним шёл Максимус с заметно разгладившимся лицом и Рэндал, что почти неслышно хромал с тростью. Все слова и вопросы поникли, и юноша лишь молча наблюдал, как лидер, переступая фонарь, сел между Сабиной и Шизой, а Рэндал, перебирая трость, рядом с Теодором. Он достал из сумки немного грибов и начал готовку.
— Что решили? — нарушила шипение грибов Сабина, и Максимус пожал плечами. Рэндал, помедлив, ответил:
— Ничего. Пусть ходит, само пройдёт.
В его голосе чувствовалось горе, досада и прочие эмоции, от которых Стэцкому стало не по себе. Казалось бы, видно, что он поручился за него и сейчас отдал долг за ногу, однако Стэцкому казалось, что для него сделали больше, чем он сделал для охотника.
Прошло некоторое время, и за ужином все вновь разговорились, лишь Максимус с Рэндалом хранили молчание.
— Рассказать, как я побеждал этот страх? — подмигнув, спросил Теодор, и Стэцкий едва заметно кивнул. — В общем, так случилось, что мой отец приболел, и, когда я вышел за ингредиентами для настойки, меня почуяли гончие и загнали на высокий выступ. Я вбил «клешни» в пол, и долго стоял на крохотном выступе. Гончие в это время сторожили меня у конца выступа, и ни одна не решалась прыгнуть, боялась сорваться. Так я стоял несколько часов, пока одна не изголодалась и сделала бросок, к счастью закономерно сорвалась, тогда-то все и разбежались.
— И тогда ты… — неуверенно начал Стэцкий.
— Тогда страх и отпал, да! Я очень долго стоял на пороге обрыва, всматривался в бездну. Познал все её тайны, и теперь мне не боязно. Высота как высота, пока ты сосредоточен и знаешь меру своим силам, ты никогда не упадёшь. А упадёшь — не страшно. Знаешь, как говорится в Стальном Завете: «Смерть от высоты лучше прочих смертей». — И он усмехнулся, но радость быстро спала.
Стэцкий тоже улыбнулся, но наигранно, ведь последнее предложение доверия не внушало. Всё-таки весь рассказ в целом давал надежду, что он тоже сможет справиться с этим. Просто нужен случай.
— Всем спать! — объявил Максимус, после ещё нескольких минут болтовни. — Сабина за дозорного.
— Как скажешь, — выдохнула она и, потянувшись, обернула вокруг себя спальную тряпку. Так и сидела, пока все готовились ко сну.
Сейчас нет ничего хуже, чем стать обузой для группы. В отличие от наружной группы, эти люди не живут, а выживают, и такие, как он, им тут не нужны. Рэндал защитил его в этот раз, но не факт, что сможет в следующий. Не настолько он был полезен остальным, чтобы держать его рядом всё последующее время. Сейчас эти люди не выглядят так, как тогда, когда любой из них смотрел на него с опаской. А чувство вины всё равно осталось...
Нежную, как бархат, пелену сна нарушил чей-то не лёгкий пинок.
— Эй! — крикнул строгий голос, и, открыв глаза, Стэцкий увидел нависшего над ним Максимуса с обеспокоенным лицом. — Что с ним? Посмотри, что с ним! — проговорил он так быстро, что медик не уловил сути. Продрав глаза, он рассмотрел лежащего, стиснувшего зубы Рэндала. Мужчина побледнел и схватился за свою ногу.
Стэцкий подлетел к нему, и его собственная перебинтованная нога отозвалась слабой болью. Нога Рэндала выглядела как обычно, но тот схватился за неё так, будто она разваливается на кусочки.
— Ему нужны птичьи яйца, — произнёс Теодор, и всё ещё не проснувшийся Стэцкий удивлённо окинул его взглядом. — Из яиц и грибов делают настойку от ран. Грибы у нас есть, а яиц нет. Нужно достать их. — закончил он, и сзади к Рэндалу подошёл Максимус.
Стэцкий осмотрелся: нигде не было видно никаких птиц. Откуда ему яйца достать-то? Сабина ошарашенно смотрела на охотника. Оскар вновь замолчал, не в силах помочь больному, и обратил взгляд к их единственному медику.
— Н-но где я их возьму? — развёл руками Стэцкий, и Максимус, будто ждавший этого, поднялся и повёл его вперёд, к выходу на следующий сектор. Стоило им покинуть арку, как он заговорил:
— Только ты сможешь это сделать. Мы будем понемногу облегчать его боль. Смотри наверх.
Стэцкий поднял голову, и там действительно было несколько гнёзд птиц, над которыми они перелетали и каркали.
— А-а п-почему не вы? Я же дольше буду…
— Потому что так надо! Давай, ты медик или кто? Иначе он погибнет, — процедил сквозь зубы Максимус и почесал бороду. Лицо у него было то ли расстроенное, то ли гневное, определённо сконфуженное.
— Х-хорошо, достану, — сказал Стэцкий, и лидер, похлопав его по плечу, ушёл к лежачему другу.
Юноша посмотрел ему вслед, потом вновь поднял взгляд на исполинскую стену, на которой были несколько гнёзд, построенных на выпирающих арматурах, и пучках грибов. Где он ошибся? Почему нога Рэндала вновь разболелась? Прикусив губу, Стэцкий сходил в лагерь и взял «клешни». Все по-прежнему суетились вокруг больного товарища, который, завидев Стэцкого, только сильнее застонал.
Прямо сейчас неважно, где он ошибся. Он должен достать яйца ради Рэндала. Так он точно сможет доказать, что он не обуза, так он вновь ему поможет. Теодор сказал, мол, из этих яиц может выйти настойка. Хорошо, значит, он их достанет.
Глазами Стэцкий нашёл отдалённое от других гнездо, собранное из всего хлама, что есть в Конструкции: железные бруски, заусенцы, кабели, арматура и засохшие грибы. Воткнув первую «клешню», юноша подтянулся и посмотрел на вереницы других гнёзд. У каждого по одной-двум птицам, в каждом гнезде по нескольку яиц. Кстати, о них: сколько ему вообще яиц нужно?
Из тоннеля послышался крик, немедленно прервавший всю цепочку размышлений. Не важно… Чем больше, тем лучше, и как можно быстрее.
Стэцкий поднимался дальше, опираясь на стену ногами и перецепляя инструменты один за другим. Руки уставали, и он делал короткие передышки, давая ладоням остыть. Стоило на очередном метре встряхнуть руку, как глаза вновь встретились с бездной под ним. Высота увеличивалась, растягивала и сжимала всю храбрость и желание помочь Рэндалу, как только он видел её. И вот в голову пришли первые мысли о спуске обратно. Как он может помочь кому-то с таким страхом? Нужно спуститься и попросить бывалых людей подняться. Они смогут ему помочь.
Стэцкий начал медленно спускаться, следя глазами за птицами. Они смотрели на него с упрёком, с ненавистью, ведь знают, зачем к ним полз человек. Этот взгляд так отдалённо кого-то напоминал, что волей-неволей юноша остановился, чтобы вспомнить его. Кажется, с таким же презрением на него смотрел Клаус – его наставник.
Клаус часто говорил: «Чтобы быть врачом, нужно бояться ошибиться, никаких экспериментов. Медицина – это не искусство, а строгий свод правил с минимальными изменениями. Никаких компромиссов, никаких отступлений. Медик не сможет вылечить человека, если будет сомневаться в себе. Если будет брать перерывы, отходить от больного, перекладывать ответственность на других. Слезы и обвинения никогда не помогут кого-то спасти…» Такие далёкие слова человека, что погиб, не оставив ни одного больного или раненого. Под его рукой погибли единицы, и то те, кого не спасла бы и милость Конструкции. Этот человек был сварлив, вреден, злобен и суров. Хотя он был настоящим медиком, таким, какого Стэцкий избегал из-за его нрава, но возвращался, из-за его навыков. И что сейчас Стэцкий мог дать Рэндалу? Своё сострадание? Свой страх? Он сейчас придёт к умирающему и скажет: «Я испугался лезть дальше?» Оставить больного человека умирать? Клаус так не поступил бы. Его отец так не поступил бы. Его мать так не поступила бы.
Подтянувшись вновь, Стэцкий перехватился и вбил «клешню» в место повыше, и вновь нацелился глазами на гнездо. Ради чести Клауса, ради наставлений матери, ради того, перед кем он в долгу, он не может так сдаться. В лепёшку расшибётся, но не бросит больного. Оскалившись, юноша вбил инструмент, и ещё раз, и ещё раз. Карабкаясь всё выше, и вот перед глазами гнездо, лишь руку протяни. На ощупь он схватил пару круглых и твёрдых объектов и тут же отправил их к себе в карман.
Истошный крик послышался у уха, и в плечо вцепились острые когти. Шум и барахтанье крыльев заполнили весь мозг, и, отпустив руку, Стэцкий попытался отмахнуться сначала от первой, потом от второй и третьей птиц. На защиту гнезда своей соседки поднялись и прочие наседки, и медику даже некогда было думать, что это за вид. На форохов не похожи.
Плечо под одеждой начало зудеть, а вскоре и вовсе вспыхнуло ужасной болью. Вскрикнув, Стэцкий ударил рукой птицу и дёрнул трос на плече. «Клешня» с треском оторвалась от стены, и ноги сорвались вниз. Тело повисло на нескольких тросах. Мир перед глазами перевернулся. Птицы разлетались от резкого шума и агрессивной защиты человека, однако начали, крича, перегруппировываться.
Подтянувшись, Стэцкий вбил повисшую «клешню» и, громко дыша, уткнулся головой в стену. Шум птиц, страх высоты, головокружение, тошнота, голос Клауса — всё это начало в едином порыве рвать его на части. Глаза защипало, и вскоре проступили слёзы. Очередная птица когтями выдрала из головы Стэцкого пару волос, и тот с хрипом схватился за голову. Нога съехала, и он вновь чуть не сорвался. На спуск уже времени нет. Лодыжка разразилась болью, и при наклоне из кармана выпала пара только что выхваченных с боем яиц.
— Нет! — крикнул Стэцкий, схватив рукой воздух, когда спасение его пациента улетело в тёмную пучину.
Пернатые с остервенением накинулись с новыми силами, метались и рвали как безумные. Кричали и каркали, визжали над ушами, оглушая и сбивая с толку. Внизу в едином порыве послышался крик, отдалённо напоминавший голоса Сабины и Оскара. Галлюцинации или просто привиделось — не важно. Времени нет, с минуты на минуту Рэндал может погибнуть. Взобравшись под натиском птиц на пару метров, юноша засунул руку в новое гнездо и вытащил оттуда ещё четыре круглых предмета. В это время в палец вцепились, и, резко отдёрнув руку, Стэцкий вновь потерял одно яйцо. Это было последней каплей.
Быстро засунув их в карман, медик схватился за инструмент и с силой вытащил его из стальной стены. Плеснул сноп искр, и пальцем дёрнул рычажок. Очередная птица атаковала человека, но на этот раз он был готов. Подождав, пока в него вцепятся, он взмахнул лезвием сложенной «клешни» и отсёк той крыло. Вопящий комок перьев комком упал в бездну, а следом коготь ударил и по другой, уже давно прилепившейся твари. Комок мяса ударился о пол внизу, и натиск ослаб. Птицы, истошно вереща разлетелись кто куда, оставив человека в перьях и ссадинах, одного на стене.
Спустившись, Стэцкий ещё несколько секунд стоял в ступоре, смакуя твёрдость земли под ногами. Встряхивая руки и громко дыша, давая телу и сознанию вернутся в норму.
Все пернатые разогнаны, а у ног лежала окровавленная туша. Стэцкий посмотрел на инструмент, коим размахивал, и заметил на нем красный шлейф на лезвии, а также несколько прилипших перьев. Пахло ужасно, и все-таки он это сделал. Спасительные яйца приятно оттягивали карман, и, вспомнив о Рэндале, юноша как можно быстрее побежал обратно к лагерю.
Сидевшие вокруг пробирающего тьму фонаря фигуры становились всё яснее по мере приближения. Вот уже видны насмешливые зубы Оскара, сострадательное лицо Теодора и, что самое главное, спокойное, как камень, выражение Рэндала.
— Принёс? — спросил Рэндал, пристально рассматривая добытчика.
— Д… да, — споткнулся Стэцкий и с медленно набирающимся недоумением в душе, осматривал людей вокруг. Все были чересчур… спокойными? Вот только недавно их охотник умирал на глазах, снова паника, снова ступор, и вот все уже в порядке. Стэцкий вытащил горсть яиц и медленно подал их охотнику, тот выхватил их и бросил в казан с готовящейся на огне едой. Яйца разломились, и из них показалась прозрачная жидкость, с каждой секундой становясь всё мутнее и белее.
— Это так настойка делается? — неуверенно спросил Стэцкий, обходя сидящих и всматриваясь в уже разгладившееся лицо Рэндала. — Как твоя нога?
— А, нога? Да прошла уже, — отмахнулся тот и начал убирать скорлупки от яиц.
— Как прошла? — тупо спросил юноша и посмотрел на ногу мужчины: действительно целую, действительно здоровую.
— Вот так, просто прошла, — фыркнул Рэндал и принялся дальше готовить еду. Всё это время Максимус сидел с таким угрюмым лицом, словно только что съел несколько просто отвратительных вещей залпом, а следом ещё и прикусил язык.
— Да потому что нога у него и не болела. — наконец подал голос лидер, глядя на огонь.
— Макс, заткнись, — схватил его за плечо Рэндал, но тот лишь отмахнулся.
— Сам заткнись! Тебя разыграли, Стэцкий. Нога у него и не болела. Весь этот спектакль ради того, чтобы ты залез на верхотуру и достал нам яйца на перекус, заодно и страх поборол.
— Но я… я. Что такое спектакль? — с недоумением спросил он и начал оглядывать всех. Судя по их лицам, это что-то плохое.
— Это когда все вокруг притворяются, — невесело ответил Оскар, чувствуя нагнетающуюся атмосферу.
— То есть, меня обманули? — произнёс юноша и уставился на Рэндала, который наконец отвлёкся от готовки. Стэцкий ожидал, что он ответит что-нибудь, увы, тот лишь промолчал. Медик глядел на всех по очереди.
— Стэцкий, я честно сам не знал, — ответил Теодор, как только встретил встревоженный взгляд на себе. — Я тоже испугался и был уверен, что ему нужна помощь.
Обманутый оценивал их лица: насмешливые, лживые, вечно готовые использовать кого-то.
— Я там чуть не умер, — просипел упавшим голосом юноша.
— Не драматизируй. Птицы безобидны, — осёк Рэндал, на что Стэцкий уже не смог сдержать голоса.
— Да?! — крикнул он и показал изодранное плечо и разлохмаченные волосы. — Если бы я упал?! Если бы там умер, вы бы тоже смеялись тут надо мной? — Сейчас в безопасности стало ясно, что тот крик Оскара и Сабины, это вопль смеха.
— Кто сказал, что мы над тобой смеялись? — сощурился охотник. — Мы тебе помочь, между прочим, хотели! — Он выпрямился. — Ты со страхом высоты здесь долго не протянешь, ясно тебе или нет?! Мог там и не убиваться так, а спокойно лезть. Моя вина, что ты на себя птиц навлёк и что взбираться не умеешь?
— Я тебя спасал! — крикнул в ответ Стэцкий, и Рэндал нахмурился, но взгляд опустил.
— Я… польщён.
— Я… я думал, ты умираешь, я думал… ты… вы опять меня использовали! — Срывал он голос на фальцет. — Я всего лишь хотел попасть домой, я думал, буду помогать вам, а вы мне! А-а вы лишь снова бросаете меня как кусок мяса. Так если я больше не нужен, выкинули бы меня совсем!
— Ты ошибаешься, Стэцкий, — начал Теодор.
— Тихо вы! А зачем тогда я нужен? Чтобы еду ценой жизни приносить?! — продолжал орать юноша с уже выступившими слезами. Сделав паузу, утирая их, он вновь бросился на сидящих, кривя голос. — Боится высоты, давайте скажем, что он умирает, тот и забежит на стенку. Душу и пару капель крови там оставит, но это ничего, зато яйца пожрём!!! — В кармане завалялось последнее яйцо, и, вытащив, Стэцкий что есть силы кинул его на пол. Брызги разлетелись по сторонам, зацепив лишь самого юношу.
Терпеть это больше было невозможно:
— Шли бы вы все в бездну!
Юноша развернулся и пошёл обратно к арке, скалясь и ругая себя, что не высказал ещё больше. Уже не важно было, что ему скажут за последние слова, всё равно. Если сейчас кто поднимется что-то сказать, он и подраться готов. Какая разница? Если он тут кусок мяса, значит, и считаться с ним никто не будет?
Позади было лишь молчание и когда юноша пришёл к арке, и увидел под ногами труп птицы, то с силой пнул её и та полетела в чёрную пучину, в коей не видно было дна. Сев неподалёку от края, он сидел, перебирая всё что говорили ему эти сволочи. Как врали в лицо, рассказывая, что он теперь часть их семьи, что они ему за что-то там благодарны.
Применение силы успокаивало. Бросок яйца, удар по птице — всё это выпускало пар лучше всяких слов и мыслей. Схватив брусок, Стэцкий кинул его в бездну, слушая, как тот через полминуты ударяется обо что-то и с грохотом падает. Дальше полетели камешки от стены, осколки яйца, заусенцы и кусочки арматуры. Всё это красиво летело и разламывалось об прочие преграды. Всё это — ненужный мусор, такой же, каким его считают там, в лагере.
Камешек за камешком выплывали все плохие мысли, и вот уже гнев сменился обычным осуждением, непониманием. Чем он провинился, или что произошло в жизни этих людей? У каждого поступка ведь должна быть мотивация.
Скоро край, где он сидел, стал совсем чистым, и вдруг камешек, к которому он вновь тянулся, задрожал. Слышался звук: это были шаги, громоздкие и неспешные. Догадаться, кто это был, труда не составило.
— Долго тут сидеть будешь? — спросил Максимус за спиной, и Стэцкий не обернулся.
— А что, уже уходите? — проговорил он, не меняясь в лице. Слышать сейчас хоть кого-то из этих иродов было тошно.
— Мы уходим. Ты часть нашей группы.
— Не похоже, кажется, я что-то типа метательного ножа. Бросили и забыли, — хмуро сказал юноша, всё ещё разговаривая с пустотой.
— Знаешь, вообще это была идея Рэндала. Он хотел тебя так закалить, — произнёс лидер. Юноша ответил молчанием. — Не только подавить боязнь высоты, но и показать, что есть такие люди, как он.
— Не понимаю. — Смутился Стэцкий, и Максимус продолжил:
— Поверь, сейчас в мире много людей, что воспользуются твоими чувствами, твоими стремлениями и твоими самыми лучшими чертами ради своей личной выгоды. Разве ты не знаешь таких?
В голове сразу всплыл Вартан, правда, ради какой такой выгоды он его выгнал, было решительно не ясно. Может, он не всё знает, но факт остаётся фактом: ему врали в лицо. Предали его доверие.
— Знаешь, у Рэндала человеческие чувства и желания далеко не на первом месте. Он циничен. Лишь бы выгода, и таких будет ещё много. Да, Стэцкий, много людей ещё тебя попытаются обмануть, но не все будут это делать ради тебя, в лучших побуждениях. — Над головой пролетел камешек и со стуком ударился в стену.
Что-то внутри ёкнуло, и Стэцкий повернулся к Максимусу. Тот смотрел в сторону и кидал камни, как и медик до этого.
— Учись распознавать ложь и обманывать других. Только так здесь можно.
— Дома меня никогда не обманывали. До того момента.
— Обманывали, ты просто не замечал. Да и на тебя это не сильно влияло. Ты был уязвим для лжи, и вот ты с шестью скитальцами в куче мусора, на остатках человеческого доверия, — сказал лидер, почесал бороду и бросил ещё один камешек.
— Как я могу вам верить после всего этого? — наконец задал Стэцкий тот вопрос, на который долго не мог ответить сам.
— Всё просто: никак. — Спокойно бросил лидер.
«Стоило ожидать».
— Но я могу поклясться, что я не такой, как Рэндал. И меня эта идея обмана доверия человека, ради выгоды, омерзительна.
Стэцкий обернулся обратно к пустоте, не в силах выдерживать грозный взгляд лидера.
— Почему же…
— Почему я ему подыграл? Я так-то… не знаю. Его идеи всегда работали с недругами, он умел высекать пользу из любого положения. Я нутром чувствовал, что идея будет провальной, и, наверное, хотел увидеть, как он провалится. Как ты накричишь на нас и на него, в частности, — закончил он и подошёл ближе к Стэцкому. — Возвращайся, и я пообещаю тебе, что никто на моих глазах тебя больше не обманет.
Юноша сглотнул и посмотрел на бородача. Его взгляд смягчился и уже выглядел не грозным, однако далеко до Теодорского.
— Но знай, что мои глаза — не всевидящие. Смотри за повадками других людей. А нам можешь доверять, можешь не доверять, твоё право — закончил он и ушёл в арку. Ещё с минуту Стэцкий сидел и обдумывал его слова. Максимус был прав. Пройдёт немало времени, прежде чем он вновь сможет повернуться спиной к этим людям, но всё равно хотелось верить, что они не воткнут в неё нож снова.
Он оглянулся на свет лагеря. Все вставали один за другим, и Стэцкий, пнув последний камешек на своей части края, пошёл к ним.
Собравшись, группа изгнанников двинулась дальше, минуя злопамятное место с гнёздами. Несколько минут все шли в тишине, пока Теодор всё же не решился заговорить с юношей.
— Слушай, нехорошо вышло. Я почему-то проснулся и реально подумал, что ему нужна помощь. — Его лицо выглядело виноватым, расстроенным. Он несколько раз оборачивался к той куче гнёзд на стене, прикидывая, как тяжело было доставать их под натиском птиц.
— Всё в порядке, ты не виноват, — пробормотал Стэцкий и, подняв взгляд на здоровяка, увидел, как по нему раскатывается облегчение.
Те недолгие тренировки в поселении и путешествия дали свои плоды: ноги Стэцкого долго не уставали. Группа двигалась медленно, но верно. Не раз встречались насекомые разных размеров. Например, те, что были меньше человека, встречали свой конец на лагерном костре. Рэндал действительно старался есть всё, что могло пищать или рычать. Раньше эта его черта смешила юношу, ныне лишь отвращает. Сам охотник стал ему… противен, что ли?
Для сна всегда выбирались закрытые места, чтобы ни один хищник не смог так легко напасть. Не раз пролетал сквозняк, заставляя покрываться мурашками. Иногда такой порыв ветра, смешанный с пылепадом, сотворял целые бури, просто непроходимые без противогаза.
В большинстве тоннелей росли грибы, источающие паралитический газ. Проверял такие места Теодор, чей организм мог выстоять пару раз в день без серьёзных последствий. На краю одного такого тоннеля охотник сломал об недавно зашитую ногу трость и объявил всем, что он снова не инвалид. На сей раз Стэцкого он благодарить не стал, может, из-за того, что видел, как медик к нему относится, а может, потому что никогда никого не благодарил.
Время шло, и лагеря стали реже. Теперь, когда в группе нет инвалидов, единственной самой медленной единицей был и остаётся Стэцкий. После долгой ходьбы лагерь стал ещё более приятной частью скитания.
— Шулер, как ты это делаешь? — поражался Оскар, видя, как юноша в очередной раз закатил камешек в центр круга. Темнокожий в коротании времени был мастак. Когда группа не ела, он брал на себя обязанность развлекать всех, кто того желал. На сей раз он показал игру, в которой нужно закатить как можно больше хорошо подходящих камешков в круг, при этом было бы неплохо выбить камешки соперника, тем самым увеличивая количество очков.
— Я снова выиграл? — зарделся Стэцкий.
— Не снова, а опять. Прекращай, а то неинтересно!
— Что, Стэцкий, опять тебя уронил уголёк? — усмехнулась Сабина, и Оскар резко обернулся на неё.
— А чего ты с нами не играешь? Хоть кто-нибудь-то должен его обыграть? — развёл он руками.
— Я детей не обижаю, Оскар. Я не настолько жестокая, — просияла девушка, и Стэцкому стало не по себе. Только темнокожий знал, что «настолько».
Как понял сам юноша, в игре в камешки есть те, кто постоянно выигрывают, и те, кто постоянно проигрывают. И кажется, Оскар был вторым, что его сильно печалило, ведь, по его же словам, в своём городе он был лучшим.
Вся группа вновь поднялась и устремилась к противоположной стене к сектору, с каждой минутой становящемуся всё различимее. Так они шли продолжительное время, и Стэцкий вновь задумался над временем. По ощущению он очень давно не был дома.
— Слепое пятно Конструкции, — внезапно произнесла Шиза, что все аж дёрнулись. Только сейчас Стэцкий ощутил, что от каждого её внезапного слова у него тоже идут мурашки. — Здесь рядом… Оазис.
— Оазис? — недопонял Максимус и остановился. — Это ещё что такое?
— Там, — женщина показала пальцем в сторону, и все глянули в указанном направлении. Небольшой тоннель, из которого шёл холодный сквозняк, обычно не предвещающий ничего хорошего.
Тем не менее, все по команде лидера пошли туда. Сквозняк усиливался по мере приближения, а тоннель был достаточно широким, чтобы все прошли без очереди. Стэцкий вновь ощутил на себе чей-то взгляд и осмотрелся, однако никого вновь не обнаружил.
Те, кто прошли тоннель первыми, ахнули, а после замерли. Наконец пробравшись через толпу, Стэцкий узрел наблюдаемое место. Широкий сектор с полноценной поверхностью. Здесь вода сливалась из дальних труб в огромную лужу, что прерывалась пылеобразным песком. На песке росло несколько чернодрев, каждое не уступающее по размеру Ромине. Вокруг высокой травы, что само по себе было редко увидеть, бегали странные насекомые с травой на спинках.
— Сколько Ромин! — не веря глазам, сказал Оскар, и Максимус, осмотревшись, объявил:
— Отлично, здесь можно ненадолго осесть.