В холодной тишине Конструкции шуршал бумажный пакет. Изголодавшийся медик жадно ел, оставляя обёртки на полу. Теплый кусок курятины и бульон освежали. Жажда утолена, но еда еще не закончилась. Стэцкий, немного придя в себя, остановился кося глазами на кусок хлеба в руках
«Что я делаю? Мне же экономить нужно!»
Голод всё ещё эхом отзывался в желудке, но уже сдавленный, будто прижатый мясом и травами. Сделав глубокий вдох, Стэцкий положил хлеб обратно в пакет и свернул его в руках. Свёрток отправился в карман. Встав на ноги, ступня напомнила изгнаннику, что он недавно еще с высоты падал. Ноги отдавала тупой болью, голова немного кружилась, однако состояние было заметно лучше, чем полчаса назад.
Стэцкий вновь посмотрел на «клешни», вбитые в пол, на противогаз рядом. Кроме того, он переоделся в одежду, что ему кинул Фицрой, так как домашняя изорвалась и совершенно не подходила для брожения в Конструкции.
Руками он подтянулся на платформу сверху и смог взобраться выше. Над головой нависала балка, на которой недавно стоял лидер группы. Его слова, извинения, соболезнования пронеслись в голове. Стэцкий, наконец отойдя от шока, сел и начал думать. Боль притупляла мысли, но если он не осознает всё сейчас, то позже будет уже поздно. Для начала стоило проверить, правда ли он один?
— Фицрой! — окликнул юноша в пустоту. В глубине души он знал, что лидер группы давно его покинул, но надежда теплилась ещё какое-то время.
Староста изгнал его, чтобы тот не заразил людей, а лидер и близко не будет тратить на него более минуты. Подняв руки к глазам Стэцкий, осмотрелся и сглотнул. Лоб покрылся морщинами, а глаза превратились в тонкие прорези. «Но ведь я не заражён?» Сейчас он выглядел здоровее чем тогда: кожа порозовела, кашель отступил, а боль в голове ослабла. Не могли же симптомы просто так бесследно исчезнуть?
«Может, Фицрой отдал мне снаряжение, чтобы я мог вернуться?» Пьянящая мысль всколыхнула разум, и Стэцкий рывком поднялся на ноги. «Точно! Наверняка это проверка, или…» Он вновь опустил взгляд. «Что за чушь!» Вспыхнули воспоминания о матери, о других, разбуженных поселенцах, их боязливые взгляды, их холод коим они ополаскивали пленного, пока тот нёсся со всех ног прочь из родного дома. «Нет, это была не проверка». Все действительно думали, что он заразен. Тогда зачем Фицрой ему помог? Зачем обреченному на обращение лишнее снаряжение?
Юноша осмотрелся. Вокруг тёмное, бездушное пространство из нависающих обмякших проволок. Они тянутся прямо из стены балок и труб, ещё больше обесцвечивающие и без того тоскливую картину. Под ногами хрупкая многослойная платформа, что при резких движениях может развалиться. «Я не заразен…» Нужно вернуться домой, показаться остальным, и тогда возможно всё наладится. Он покажет, что Вартан ошибся, он попадёт домой. Надо найти дорогу обратно.
Стэцкий начал пристальней озираться, копошась в памяти как в старом ящике, стараясь отыскать те места, откуда пришёл, и, как назло, ничто не отзывалось в памяти.
«Да где я?» — подумал он. Сердце начало биться чаще, страх о том, что он потеряется, стал почти материальным, давящим на плечи и ноги. Свет был слабым и исходил откуда-то сверху из серого тумана Конструкции. Почувствовав, как стальной воздух царапает горло, юноша быстро надел противогаз и вдыхает пусть и сжатый, но чистый кислород, без пыли и приторного запаха.
Глаза цепляются за другой свет, яркий и точечный. Где-то справа тоннель, где видно раскиданные от зелёного света короткие тени. Может, он пришёл оттуда?
Стэцкий направился туда. Платформа хрустела под ногами, как хрупкий лёд. Разум старался беспорядочно вырвать из замшелой памяти обрывки воспоминаний, в которых он брёл сюда. Тогда его вело отчаяние, обида, горе утраты дома и тогда он предпочёл сосредоточиться на этом. Сейчас же, когда вновь заиграла надежда и наступило смирение, он будто другой человек. И Стэцкий и близко не может понять этого «другого» человека. Как он думал? Зачем брёл так далеко?
Пройдя по тоннелю, юноша прищурил глаза от яркого света. В глаза бил слепящий зелёный, кислотный, свет биолюминесцентных грибов на полу, растущих под какой-то наклонной поверхностью. Осторожно подкравшись к ним, Стэцкий поднял голову. Восторг и ужас смешались в голове, когда он увидел, где оказался.
Громадный треугольный сектор, одна стена которого наклонена к другой. По наклонной стене свисают отряды заусенцев, по поверхности бегали тараканы. Прямо под самой стеной, росли целые колонии светящихся грибов, что для снующих меж них тараканов как лес. Они и освещают весь этот сравнительно небольшой сектор. На прямой стене, являющейся перпендикулярной полу, было несколько высоко поднявшихся тоннелей. Теперь с «клешнями» и эта высота не проблема. Вроде бы…
Даже представить было сложно, как такой сектор образовался. Неужто в какой-то момент исполинская стена просто начала падать внутрь, пока не обрела такое положение? В голове всплыли воспоминания о байках отшельников, что рассказывали истории о движущейся Конструкции. «Наш мир живой, дышащий и не терпящий ошибок и глупцов. Он двигается, он адаптируется». - скандировал разум юноши строчки из Стального завета.
Стэцкий срезал «клешнёй» пару интересных грибов и всмотрелся в них. Яркие полосатые грибы со словно гипнотизирующей спиралью на плоской шляпке. Скорее всего, как фонарик, они более пригодны чем в пищу.
Громадный треугольник давил своей масштабностью на изгнанника, а тот лишь восхищался его грандиозностью. Однако это место и близко не отзывается в памяти, следовательно нужно двигаться дальше. Из тоннелей доносился слабый свист сквозняка, и юноша, оглядев один из них, решил заглянуть, что там, благо высота была не внушительная. Тоннель был очень узким, и пришлось втянуть живот, чтобы пролезть по нему.
Снаружи места было больше, намного больше. Следующий сектор представлял собой развёрнутое во все стороны пространство с множеством почти идеальных параллелепипедов. Геометрические фигуры горизонтально вырастали из стен на всех уровнях. От этого вида у Стэцкого даже дыхание перехватило. Бездны на сей раз не видно, её перекрывают громадные блоки, та же ситуация с потолком.
Юноша спустился со стены на один из блоков и позволил себе ещё несколько секунд наслаждения зрелищем, прежде чем вспомнить, что он должен искать дорогу домой. Он чихнул, и звук раздался эхом. Куда ни глянь, этот сектор может дезориентировать из-за своей структуры. Блоки иногда становились так тесно, что можно было позволить себе перепрыгивать с одного на другой, но делал Стэцкий это редко, лишь тогда, когда дальность прыжка не превышала метра.
Так он двигался по сектору с зажатыми в руках «клешнями». Ноги начали уставать, дыхание всё чаще перехватывало от боязни высоты, и в какой-то момент он просто остановился на передышку. Потом вновь в путь. Вновь передышка… и вновь в путь. Высота действовала на нервы, но ничего с ней поделать было нельзя, не может же он просто отрастить крылья.
Среди блоков летали птицы, вдалеке по блокам пропрыгало нечто, и это напомнило человеку, что он тут не единственное живое существо. Возможно, то был блик в глазах. Чудо, что до этого момента никто, кроме фороха, его убить не пытался.
— Ар! — крикнули сверху.
«Лёгок на помине».
Стэцкий поднял голову и вновь увидел ту тварь, что пыталась недавно его сожрать. Это точно тот самый, а не другой форох – на стальном клюве видна кровь. Пробитая клювом и замотанная в штанину рука заныла. Правда, на этот раз птица подлететь к нему не посмеет, иначе он располосует её альпинистским снаряжением, а повод у него есть. Руки подхватили «клешни», и тут на ум пришёл тот трюк: если ударить лезвиями о лезвия, те высекут синие искры такой яркости, что любой тёмный обитатель Конструкции завопит от ужаса. Форох каркнул вновь и начал снижаться для атаки, и только он приблизился, юноша, за жмурив глаза, скрестил инструменты. Вспышка.
К сожалению, птица атаковала слишком внезапно. Да и не одарённый умом юноша сначала высек искры, а уже потом начал закрывать глаза, и через крошечную прорезь глаз просочился ярчайший свет.
— А-а-ай! — крикнул он, припадая на колено и закрывая глаза рукавом. Птица издала не менее болезненный звук и, взметнувшись в воздухе, врезалась о бетонный блок в небе, после чего комком упала вниз.
В глазах мелькали белые пятна, болезненные ощущения соединились с другими синяками по всему телу. Глаза видели всё красным, и Стэцкий, попытавшись встать сорвал противогаз. В мгновение равновесие было потеряно, и лишь удачно зацепившись за угол блока, юноша не отправился вниз вслед за хищной птицей.
В панике он поднялся обратно, быстро дыша и мигая глазами, стараясь восстановить зрение. Всё потеряло чёткость, и Стэцкий ударил себя по лицу.
— Идиот, — выругался он, сидя на блоке.
Глаза вновь намокли, во рту пересохло, и ненависть к себе переполнила изгнанного. Да он тут и дня не продержится, если будет так тупить! За такой поступок Фицрой тоже бы его треснул. Сейчас сам Стэцкий себе был противен. Будто другой человек, будто не сам он только что подверг себя опасности, а другой он: безрассудный, наивный, вечно чего-то боящийся. Юноша поднял противогаз, сплюнул вдогонку фороху. Вытер глаза и встал, вновь надевая средство защиты дыхания. Небось в кашу превратился, и поделом ему!
Слёзы того Стэцкого, что скучал по дому, что боялся высоты, вновь выступили, и он сделал ещё одну успокоительную оплеуху. Внутренняя «тряпка» в нём, тут не продержится и дня, значит, другой ОН должен быть сильнее, умнее и хитрее. Не позволять себе плакать и отчаиваться. Встряхнув головой, он сделал глубокий выдох и осмотрелся, выгоняя разговоры с самим собой. «Куда дальше-то?»
Как и предполагалось, после вспышки он дезориентировался. Куда он шёл? Стэцкий вновь попрыгал по блокам, высматривая уже восстановившимся зрением какие-либо приметы или тоннели ведущие в другие сектора.
Прошло пару минут.
Послышался гул. Вой, скрежет и свист слабого ветра. Он переплетался с собой, создавая некую мелодию, словно сама Конструкция пыталась напевать, вводя в ступор и удивление всех, кто услышит песнь. Скрипы и гул меняют тембр, высоту, и вот уже эта какофония становится чем-то даже логичным, прямым и понятным, становится… симфонией? И вдруг вновь тишина.
Стэцкий замерев на секунду осматривается, однако поняв, что это всё игра воображения спрыгивает на блок снизу. Он тут по ощущением цикл, а уже с ума сходит. Повод для гордости, ничего не скажешь.
Один из блоков произрастающий из стены имеет проход, похожий на искусственный тоннель. Слишком подозрительный, чтобы пройти мимо. Юноша, вновь следуя интуиции поворачивает к этому разлому, всё больше наполняясь надеждой. Слишком уж проём «человечный», прямые углы, ровные борта, будто некий перфекционист высекал идеальную форму для дверного проёма. Сердце начинает раз за разом подскакивать от мысли, что он нашёл дорогу, и он проходит внутрь.
Пролом в стене форменного сектора вёл в небольшую пещеру. Как и сам проём пещера была очень уж ровной и отточенной. Но с другой стороны… весь форменный сектор наполнен идеально гладкими блоками. Не исключено, что и это природное образование. Странно-то как. Каждый сектор уникален, в одном всё гладкое, в другом не ровное, и видно, что Конструкция будто стремится к чему-то, но потом вновь разрушает это, словно разочаровавшийся в себе художник.
Вдалеке слышится стрекот, будто кто-то что-то грызёт, после ушей достигает человеческая речь. Сердце подпрыгивает, душа уходит в пятки, и Стэцкий почти срывается на бег, следуя звуку. Впереди обрыв, но от него ведут куча лестниц, по которым можно забраться, и неужели люди? Стэцкий крадётся туда, гадая, кто это? Разведчики или отшельники? Вновь стрекот. Может, это другой клан? Сейчас не важно, главное, что это люди. Кто ещё может так отчётливо говорить на его языке? Правда, речь кажется неосмысленной, слова глотаются и заикаются, бессмыслица. Вновь стрекот.
Юноша с замиранием сердца подходит к обрыву и опускает туда взгляд. Бабочки в животе моментально дохнут, падают и сгнивают. Рука прикрывает рот, а по телу армией бегают мурашки. Ноги становятся ватными. Внизу, на расстоянии десяти метров, несколько серых жестяных богомолов сгрызают кости какого-то существа. Стрекочут и рублено переговариваются звуками самой разной добычи, что они когда-либо слышали. Их дёрганые движения, будто в агонии, наводят ужас.
Стэцкий отпрянул назад и от испуга даже не заметил мусор на полу. Стальной прут хрустнул под ногами, и в темноте обрыва вспыхнули шесть жёлтых глаз.
Пакет с едой шумно выпал на пол, когда его владелец прыгнул во тьму. Два богомола, цепляясь острыми лапами, взобрались наверх и, озираясь по сторонам, вновь застрекотали. Пакет с тёплой пищей привлёк запахом даже чудищ, которые в основном ориентировались на слух и зрение. Они одним ударом разодрали пакет и начали поедать то, что осталось в нём.
Стэцкий сидел за бетонным блоком и старался даже не дышать лишний раз. Ноги дрожали, руки схватила тряска, сердце колотилось как ненормальное. Услышав звуки поедания, он, сам того не понимая, посмотрел из-за блока на них. Они явно были погружены процессом поедания на еду и раздирали её так, будто пакет сам к ним пришёл.
«Они его найдут, это дело времени. А может, и не найдут…»
Один Струпид, услышав стрекот внизу, развернулся от баррикады, за которой сидел юноша. Тот, наплевав скрытность, побежал быстрей к выходу. Он не старался бежать бесшумно, просто бежать как можно быстрее.
Сзади послышался знакомый, пробирающий до самых костей вопль. Заметили! Пульс участился, и Стэцкий пулей вылетел из прохода и, цепляясь «клешнями» за ближайший блок, побежал куда глаза глядят. В пол-оборота было видно, что богомолы уже вышли за ним.
Расстояние — не помеха, когда жизнь на волоске. Стэцкий прыгал по блокам, разделявшим и два, и три метра, с невиданной лёгкостью. Вновь вопль, уже по правую руку.
Прыжок — и он, неудачно согнув ноги, споткнулся, повалившись на бок. Струпиды сзади издали стрекот, в котором читались насмешки и издёвки. Юноша вновь встал и помчался вперёд. На поднимающийся от другого блок он прыгнул не думая, зацепился «клешнями» и чуть ли не взлетел по нему на плато.
Играючи, богомолы прыгали по железным фигурам за спиной. Злобно стрекотали вслед и выли каждый раз, когда отдалялись. Стэцкий даже не думал, во что они с ним играют. Для него это были чуть ли не последние моменты в жизни, не до мыслей! Оступившись очередной раз, человек, сам того не подозревая, пролетел ниже и очень удачно упал так, что тут же вскочил, понёсся в видневшийся вдалеке тоннель.
Почти у его порога в ногу прилетела железная балка, да так удачно, будто её метнул человек. Однако вместе с броском послышался и вой Струпида, схожий с восторженным свистом. Плашмя упав и прокатившись чуть дальше, задыхаясь, вбежал в тоннель и, пролетев его насквозь, выпрыгнул на более спокойный по форме сектор. Стрекот сзади отстал. Дыхание закладывало уши, глаза выползали из орбит. И, схватившись за ногу, будто пронзённую электричеством, Стэцкий упал.
Нога дрожала от боли, зубы до скрипения стиснулись. Однако, зная опасность богомолов, он вновь встал и, наплевав на боль, побежал дальше.
Они его отпустили… Лишь сейчас, через пару секторов, стало понятно, что шума и стрекота сзади нет. Даже насмешливые и злорадные вои остались лишь в воспоминаниях.
Стэцкий, поправив волосы, что испачкались в пыли и лезли в глаза, поднял штанину. Глаза вновь намокли. Как он и думал… Ранее левая нога, лишь немного отдававшая желтизной, сейчас выглядела как проржавевшая до костей. Жёлтый оттенок сменился оранжевым, а волдыри стали коричневыми от запёкшейся крови. Даже движение конечности причиняло муки, а уж что говорить о ходьбе.
Однажды кусок железа попал ему в ногу в далёком прошлом. Он обследовал частокол, что огораживал поселение от бездны, не давая сколопендрам проникнуть внутрь и покусать кого-либо. В тот день Стэцкий был так рассеян, что впору было неудачно упасть на ржавый штырь. Извлекли его уже через полчаса, однако нагноение осталось, и на следующий день он обнаружил вот такой отвратительный сюрприз. «Лишь раз в четыре цикла вкалывать специальную сыворотку, что замедляет окисление тканей. Без сыворотки никак, будет плохо…».
Забившись в небольшой проём, юноша старается ровно дышать, но, хромая на левую ногу, он сбивает себе дыхание. Нога опухла, пожелтела полностью и обросла ужаснейшими гнойными пузырями. Он и близко не подобрался к поселению, вокруг лишь вновь незнакомый сектор. Вероятнее всего, он отдаляется от дома, но возвращаться в логово Струпидов уже нельзя. Дороги назад нет, да и никуда он уже не пойдёт. «Вот и окончено путешествие», — подвёл итог Стэцкий в голове и уронил взгляд.
Как там сейчас мама? Переживает ли, надеется ли, что сын вернётся? Как там остальные? Небось, уже и забыли о нём. «Жаль, конечно, но такова жизнь. Нужно смириться и жить дальше», — наверное, думают они. Если Конструкция хочет чью-то жизнь, значит, она её получит. Вопрос лишь в том, как много будет мучиться и сопротивляться её жертва.
Стэцкий вздохнул и повалился на бок. Нога зудела и болела от соприкосновения с воздухом. Противогаз запотел, и юноша снял его, уже окончательно приняв свою судьбу. Уже всё равно.
Единственное, о чём он жалеет, — это то, что слишком мало повидал этот мир. Так много всего интересного, и он уйдёт так рано?
— «Ты главное не давай слабину и не сдавайся. Всегда можно подтянуться ещё раз, не для себя, хотя бы для других», — звучал мамин голос.
Ради каких таких других? Ради тех, кто его вышвырнул?
— «Здесь либо ты, либо тебя. Запомни это», — добавил Фицрой.
Пошёл ты… Много ли ты знаешь?
Стэцкий порыскал глазами по полу. Неужели сопротивление того стоит? Нога подогнулась, и изгнанник посмотрел на Конструкцию таким презрительным взглядом, каким не сверлил даже Фицроя в воображении. Вновь «тряпка» хочет взять верх, вновь расплакаться. Вновь сдаться. «Пошла она! Пошло оно всё!» Стэцкий отдёрнул штанину и, протерев рукавом лезвие, начал лопать волдыри, выливая из них гниль. «Пошла ты, Конструкция». «Пошёл ты, Вартан, и твой сын!» Боль растекалась по телу, но в приступе гнева Стэцкий чистил ногу и, когда закончил, сквозь ужасную агонию топнул ею.
Если Конструкция хочет его жизнь, пусть попробует забрать. Если он сдохнет, то заберёт как можно больше от неё с собой. Отец всегда говорил: «Главный враг человечества — Конструкция, с ней и нужно воевать». А ещё враг Стэцкого — он сам. И он — Стэцкий «тряпка» — пусть тоже пойдёт куда подальше. В бездну!
Юноша встал и вновь топнул, сжимая «клешни» до побеления костяшек. Хромая, он направился дальше, ведомый решимостью, с почти невозможной целью.
Воля ведёт его, но боль никуда не делась, она становится всё поглощающей, всё пожирающей. Она заслоняет мысли, цели, путь, разум, зрение и слух, обоняние и осязание. Она туманит разум, и вскоре она заберёт и самого волевого. Через тоннель вновь слышна человеческая речь.
«Струпиды? Ну и в бездну! Я помру, сражаясь с ними, с Конструкцией, я помру, убивая их!»
Выйдя дальше, вдалеке становится виден тёплый фонарь и несколько людей. Один из силуэтов, увидев его, тут же встаёт, и за ним оборачиваются остальные. Нога волочится по полу, а юноша всё приближается к ним, сжимая в руках «клешни». Глазам он уже не верит. «Струпиды не иначе!» Люди начинают приближаться спокойно, и тогда, когда расстояние совсем уменьшилось, один из них наставляет на него арбалет.
Неужели правда люди, или его галлюцинации столь реалистичны? Боль отходит, уступая сильной слабости. Голова тяжелеет и кружится, а оставшаяся живая, но уже побитая нога подкашивается. Стэцкий валится на пол, успевая лишь увидеть шесть человек разных размеров и комплектации. Сознание улетает, и последнее, что слышно:
— Ну что? Обдираем и скидываем вниз?