Обломки пинались ногами, и от того всё равно не уменьшались. Запах мускуса и крови почти выветрился – прошло немало времени. Северные ворота на той стороне были завалены хламом и баррикадами, видимо, поселение сбежало через них. Птицы-падальщики кружили над поселением и стайками садились на очередной труп. Рэндал отогнал крайне назойливую пернатую от себя ножом, и та звонко крикнув улетела вдаль.
— Это не могли быть отбойники, — заявил Рэндал. — Тела бы по сбрасывали, а дома разграбили бы и обрушили. Это зверьё.
— И какое зверьё способно прогнать восемь десятков людей, из которых, наверняка, половина — бойцы? — спросил Максимус, и они с охотником переглянулись. Не к добру.
Стэцкий упал на колени и уставился в пол. Его можно было понять: все они когда-то оставили дом, но они, в отличие от юноши, никогда не питали надежд на возвращение. Зачем на что-то надеяться, если назад пути всё равно нет. Однако, здесь его ждали: мост не был сожжён. Но что ранит больнее — это сожжённый дом. Память, детство, родные стены, словно родные люди, погибшие на глазах.
Максимус осмотрелся и кивнул ждущему охотнику.
— Нужно забрать всё, что сможем, и уходить. Те, кто уничтожили тут всё, могут ещё вернуться, — сказал он, косясь на Стэцкого. Взгляды всей группы вернулись к нему, когда он встал, словно пустой и безвольный, и поплёлся по тропе поселения к одному из тел.
Стайка жестяных крыльев и громких клювов облепила труп, и лишь завидев приближающегося живого, с криками поднялась в воздух. Лицо этого мужчины хорошо объели: глаза, нос, щёки, складки лба и язык с подбородком. Открытый живот с торчащими багряными комками, коричневая кровь под телом. Всё это не вызывало никаких эмоций у медика, пока он не всмотрелся в одежду и не увидел именную надпись. В этом обезображенном лице Стэцкий узнал Йоргена, и гнетущая пустота начала быстро заполняться подступающей желчью. Извергнув её из себя, юноша откашлялся и всмотрелся в то, что осталось от его бывшего товарища. Глаза наполнились гарью от запаха, но медик не мог отойти. Стоны и скулёж вырывались изо рта и приглушались инстинктами выживания в этом ущербном мире…
Максимус видел это и не мог смотреть, как мучается его соратник, и, отвернувшись, раздал всем приказы. По их лицам было видно, что испытывали они ровно то же самое, кроме Сабины, чьё лицо выражало скорее брезгливость от нахождения среди тел. Шиза же... чувствовала ноги, топчущие землю в страхе, зловещий гул Конструкции.
— Сабина, Теодор, поищите что-нибудь полезное на складах и в кладовках. Оскар, зайди в дом старосты и найди там книги, в идеале — Стальной Завет. — Рэндал фыркнул, и лидер обратился к нему. — А Рэндал пойдёт и попробует найти, как разгрести завал у северных врат. Я позже тоже подойду. Уйдём через них.
— А как же пацан? — задался вопросом Оскар. — Мы его так оставим?
— Я с ним поговорю. Идите, нельзя терять время.
Оставив расходящихся, лидер подошёл к Стэцкому, ведя за собой Шизу, которой от здешнего запаха не было ни горячо, ни холодно. Юноша сидел, свесив голову, и смотрел на одно из самых омерзительных лиц и в то же время — одно из самых родных.
— Он был воином.
Стэцкий поднял бледное лицо на лидера.
— Стрелок, крепко сбитый, низкий, и с мозолями на руках. Такие только от арбалета, — заключил он.
— Я... — слова давались очень тяжело. — Я знал его только один цикл... на вылазке... он пригласил меня на тренировку.
Максимус кивнул. Стэцкий зажмурился, стараясь не дать пролиться слезам. Сколько ещё трупов родных и знакомых он найдёт? Сколько тел ему оплакивать?
— Сейчас он на той стороне, — спокойно произнёс лидер.
— Ч-что?
— Место, где всегда тепло, где всегда светло. Тебе не рассказывали? — спросил Максимус, его борода качалась в такт каждому сказанному слову.
— Нет.
— Шиза, расскажи, — махнул рукой Максимус, и Стэцкий обратил взгляд на неё. Та, словно отмерев, посмотрела бездонными глазами прямо на медика.
— Когда существо умирает, оно теряет телесную оболочку и возносится в рай.
— Рай? — сморщился юноша.
— Место, где ты со всеми кровными и близкими, место, где светло и тепло, место, где все проблемы уходят в небытие. Оттуда не возвращаются, ведь там — лучше, — ответила женщина.
— Твой товарищ сейчас там, с остальными павшими, потому можем лишь пожелать ему удачи, — закончил лидер, и Стэцкий, шмыгнув, кивнул. Хоть один из сотни грузов упал с его души. — Что собираешься делать теперь?
— Не знаю… у меня больше нет ничего…
Максимус осмотрелся и вздохнул, отдавая эту паузу Стэцкому, пусть подумает, посожалеет, ему нужно время. Жаль, что сейчас его у них нет.
— Тел мало, остальные ушли через северные воро…
— Мало? — Перебил Стэцкий и поднял остервеневшие от ужаса глаза. — По-твоему, здесь мало тел?!
— Да, здесь мало тел, — твёрдо сказал мужчина, посмотрев на медика подавляющим, грозным взглядом. — Я видел кучи и побольше, и среди них тоже были мои знакомые. Так что послушай. Остальные ушли, и у тебя ещё есть шанс их догнать.
Юноша вздохнул и вновь опустил глаза к полу.
— Они могут быть, где угодно, это бесполезно.
— Бесполезно сидеть здесь и плакать. Тем более, когда те, кто уничтожил поселение, ещё рядом.
Только сейчас он немного пришёл в себя и огляделся, ища подозрительные следы, но их нет.
— Мы ещё можем их найти, — продолжил Максимус. — Дом не там, где ты жил, а там, где твои люди, ведь так?
Стэцкий вновь кивнул и вдруг встрепенулся.
— Мы?
— Да, мы, — провозгласил лидер и, взяв за руку, поднял медика, и тому пришлось встать на ноги. — Думаешь, теперь мы оставим тебя, тем более когда ты уже стал полноправным членом нашей семьи? — Спросил он, снимая с него пыль резкими движениями.
Юноша шмыгнул и посмотрел в глаза лидеру. Сейчас он видел в них… честность. Ни грамма фальши. «Возвращайся, и я пообещаю тебе, что никто на моих глазах тебя больше не обманет». Почему он просто не может оставить его? Неужели он так важен для них? Семья… для тех, кто выживает изо дня в день, люди не на последнем месте, но для Максимуса они на самом первом.
«Он обычно за всех нас готов пасть порвать, такой он уж классный», — звучал в голове голос Оскара.
— Так что хватит ныть и помогай нам. Найдём твоих людей, никуда не денутся, а если нет, то будешь с нами, — закончил мужчина и похлопал его по плечу.
Погасший отчаянием огонёк нагрелся и дал искру, но всё ещё слишком слабую. Что всё-таки произошло? Вдруг они погибли прямо там, в тоннеле врат? Наверное, выяснить он это может лишь, увидев всё самому.
— Вы с Шизой зайдёте и поищете полезные вещи в вашей клинике. — Глаза лидера обратились к женщине. — Шиза, не молчи. — И та кивнула.
Максимус ушёл к северным воротам, а медик, посмотрев ему вслед, вновь бросил взгляд на Йоргена.
— Удачи, “дружище”, — произнёс он и повёл женщину к клинике.
Двери каждого дома были уничтожены, порублены на части. Пустой дверной проём перекрывало длинное стропило, выпавшее из кровли крыши. Поднапрягшись, Теодор сдвинул его, и Сабина пролезла под, чтобы позже срубить «клешнёй» толстую балку, как нож режет ткань.
— Эти двери не для меня, — заметил знаток, в очередной раз с трудом пролезая в дом через узкий проём.
Команда «найти что-нибудь полезное» звучала слишком размыто. Что найти-то? Сабина вскинула светлые брови и окинула взглядом в спешке покинутое помещение. Ничего, что им бы пригодилось, здесь не осталось, а то, что есть, можно использовать на месте. Не считая кучи стройматериалов, здесь были немного уже сломанных фонарей, топливо для зажигалок и побитые точильные камни. Один из таких Теодор и взял с собой.
Вход в жилище старосты был завален основательно, и нигде, кроме крыш, порушившихся от пожара, залезть внутрь не получалось. Оскар схватился за довольно устойчивый обломок, выбил чудом уцелевшее окно внутрь и скользнул туда.
Всё почернело. Дыхание перехватывало. Очевидно, старый хрыч, живший тут, решил всё пожечь на случай, если кто-то захочет забрать дорогие доски, стол или бутылки с пойлом. Всё остальное он унёс сам. На полу среди золы, щепок и пепла валялись вскрытые вольфрамовые коробки – сейфы. Рыская, как таракан рыщет в поисках кусочка еды, темнокожий домушник обнаружил закрытый сейф.
Рядом лежали уже наросшие проволоки, словно сама Конструкция тянется также осмотреть дом. Срезав одну из них, он согнул её в причудливой форме и засунул в скважину. Навык из очень дальнего прошлого. Вот, пригодился! Замок щёлкнул пару раз после нескольких поворотов и надавливаний и, издав последний, самый громкий звук, открылся. Внутри оказались два блестящих платиновых кружка, помещающиеся на двух пальцах. Края резные, а сами штучки украшает орнамент и упрощённое лицо некоего человека. Давно Оскар таких звякалок не видел.
Он сунул кружки в карман рубашки на груди и продолжил искать что-либо. Никаких книг тут не осталось, оно и понятно – сгорели. Жаль. Глаза зацепились за стаканчик под столом, там лежали два кубика с точками на каждой стороне. Игральные кости! Вот это уже разговор!
Рэндал всматривался в баррикады у ворот. Люди завалили их на выходе, и только прочные петли по бокам не дают им сломаться от давления подорванной стены. Взрывчатку использовали, чтобы закрыть проход и не дать тем, кто за ними гнался, пройти дальше. На бетоне всё ещё оседали неиспользованные частицы пороха.
— Ну что? Лазейку видно? — спросил Максимус, подходя к другу.
— Ни черта, — просто ответил тот. — Как медик? Смотрю, пошёл помогать?
— Да, приподнял ему настрой. Это временно. — Максимус схватил кусок бетона почти в половину его размера и, издав рычащий звук, скинул в сторону. Тот раскололся на куски с глухим треском. — Почему интересуешься?
— Ну как? Если он тут помереть от грусти останется, больше никого он не вылечит. — Выдохнул Рэндал и, взяв стальную арматуру, поддел её под другой кусок бетона. На рычаг нажали, и второй кусок откатился в сторону. — Смотрю, ты к нему привязался.
— Возможно. — Очередной камень выкинули в сторону.— А ты нет?
— Нет. — Ещё один откатился.
— Да ну? — Вновь треск. — Как скажешь.
В отличие от остальных зданий, клиника почти не пострадала. Стэцкий с Шизой с лёгкостью зашли внутрь и, отодвинув шторы, добрались до основной комнаты. Такой родной запах анестезии теперь напоминал злосчастный Оазис.
На стульях рядом с койками сидела полноватая женщина и перевязывала бинтом голову очередному пациенту, неудачно упавшему во время стройки. Молодой человек рядом с ней, с бледно-бронзовой кожей, сидел и зашивал рану носильщице на ноге. Совместная работа приносила счастье. Только лишившись всего этого, он понял, как много значили помощь людям, разговоры с мамой и пациенты, сами смеющиеся со своих травм. Тут не было тесно, возможно, здесь было в самый раз. Там, где всё хочет тебя убить, там, где неудачный шаг отправляет на тот свет. Рай… Здесь всегда было тепло и светло, понимающие тебя люди. Разве здесь не был рай? Почему… Почему же он тогда ушёл?
Шиза посмотрела в затылок застывшему от воспоминаний Стэцкому и, обернувшись, осмотрелась. Полки были пусты, всё забрали. Женщина приложила руки к полу и почувствовала страх.
Страх неизвестного, страх толпы. С другой стороны никакого голода, лишь азарт и желание убить. Злорадство Конструкции обернулось алой кровью на её коже. Её смех — гниющими телами на тропах. Её гнев — скрывшимися от своей кончины людьми. Большим количеством людей. Огромным. Судя по её злобе, здесь было не менее сотни душ и разумов.
Начал открывать шкафы, Стэцкий раз за разом убеждался, что всё, что может лечить людей, вынесли в первую очередь. Как им это так быстро удалось? Один шкафчик привлёк его внимание: там, среди мусора, обнаружилась небольшая рваная тетрадь, в которой когда-то его наставник хотел записывать рецепты настоек и смесей, но быстро бросил это дело и передал обязанность записывать всю полезную информацию по лечению своему ученику. Для этого была другая… тетрадка. Подняв голову, юноша посмотрел на Шизу и вновь на стопку чернодревного пергамента в руке. В той тетради было много полезной информации, было бы неплохо взять её с собой, но она у него дома. Нужно сходить туда, здесь всё равно ничего нет. Положив тетрадь в рюкзак, Стэцкий двинулся к выходу. Шиза, не задавая вопросов, пошла за ним.
Родная стальная коробка приятно отзывалась воспоминаниями. Вон из того разбитого окна его выкинул Фицрой. Как бы он хотел вернуться в тот момент и спрятаться под койку, чтобы его не нашли, не вытащили в жестокий садистский мир, не отправили на верную смерть.
Дверь скрипнула, и, переступив порог, Стэцкий крикнул в пустоту: «Мам, я дома!» Глупо. По-детски. Само вырвалось. Глаза вновь обожгло, а вдох прервался, и юноша прошёл внутрь. Дом был пустой, и лишь заглянув за последний угол, сердце немного отпустило. Если бы сейчас он зашёл и увидел… её. Он бы умер там. Прямо на месте. Но мамы тут нет. Она не лежит здесь, не лежит на улице. Она сбежала. Стэцкий знает. Он верит.
Обойдя стол, к своей койке, медик открывает шкаф и ничего не находит. Забрали. Понятное дело, тетрадь последнего медика с важной информацией, способной оказать первую помощь или долговременно лечить людей, – ценна. Шиза прошла внутрь, оглядываясь с не сходящей тонкой призрачной улыбкой. Стэцкий давно заметил: она улыбается не специально. Лишь тогда, когда улыбалась бы Конструкция.
Взгляд её упал на неумело сделанную карту, далёкую от правильной. Чернодревные игрушки и растущие кладки грибов в углах. Чернодревный хрюн, дятел, гончая, деревянные «клешни» под детскую ручку. Ездовая крыса с седлом из кусочка бинта. Рука мастера. Рука его отца. Да, он умел не только карты чертить…
— Я… не помню своего дома, — вдруг сказала женщина, вертя в руках деревянную крысу.
— Повезло, — отозвался Стэцкий и, со всей накопившейся усталостью и болью от вида былого дома, сел на койку. Огромных усилий стоило вновь не упасть на неё, не заплакать, как тогда после тренировки. Слёзы ему осточертели. Это признак слабости. Давненько он их держит, может даже слишком давно.
— Я и настоящего имени своего не помню, — продолжила Шиза и посмотрела на медика.
Тот встрепенулся:
— Как это, ты же…
— Шиза – ярлык. Моё имя было потеряно вместе со всеми, кого я знала, всеми, кто был моими кровными. — Её голос звучал спокойно, и после такого, на редкость большого количества слов, непривычно. — У меня нет ничего, кроме Конструкции. И этой семьи.
— У меня теперь тоже… — вздохнул Стэцкий.
— У тебя есть воспоминания. Мать. Пусть она и далеко от тебя.
— Думаешь, она жива? — Горько усмехнулся юноша, сам страшась ответа.
— Скорее всего. Конструкция не всесильна, она не может забрать всех так быстро, как этого ей хочется. — Она поставила крысу на полку и коснулась пальцами стены. — Конструкция — самый большой хищник, вершина пищевой цепи, бог. Она питается болью, страхом, но самое её любимое блюдо…
— Кровь? — предположил юноша.
— Отчаяние, — ответила Шиза. — Поддаваясь отчаянию, мы кормим Конструкцию. Даём силы убивать дальше. Силы рушить судьбы. Кормить её отчаянием грешно.
Юноша встал и посмотрел в окно. Вид всё тот же: трупы, птицы-падальщики и пепелище от былого дома.
— У неё и так достаточно сил, чтобы убивать толпы, — сдержанно проговорил Стэцкий. По спине пробежал холодок. Глаза вновь слезились.
— Но она не убила тебя.
Медик посмотрел на свои руки. Ладони, поздно получившие перчатки, испещрены шрамами и мозолями.
— Она не убила никого из нас. И большая часть твоих людей живы. У неё не вышло.
— Интересно почему. — Стэцкий обратил внимание на обеденный стол. На нём лежал листок пергамента.
— Надежда. Они спасали свои жизни и стремились спасти себя и своих близких. Надежда не дала им умереть. Одержала верх над волей Конструкции.
Юноша фыркнул от банальности этого ответа. И всё же, может ли это быть правдой? Может быть, нельзя опускать руки? Начать вновь двигаться дальше, надеясь найти их. Назло всему миру. Назло Конструкции. Вопрос в том, верит ли ей Стэцкий.
— Почему ты обычно молчишь?
— Максимус запретил. Я знаю слишком много. Мои слова сеют раздор, — наклонив голову, произнесла женщина.
Знает слишком много. Разве это много? Это лишь крупица, до которой Стэцкий мог бы и сам допереть, будь он оптимистом. Надежда спасёт мир, ага. Будешь здесь оптимистом. Но может, стоит хотя бы попробовать?
Подойдя к столу, Стэцкий всматривается в листок. Это письмо, похоже, написанное Шарлоттой. Края изорвались, а на бумаге остались грязные пятна, как после влаги.
«Стэцкий, прошло уже три цикла с того дня, как тебя изгнали. Я всё ещё не могу прекратить плакать во сне. Я всё думаю: может, тебе повезло? Может, тебя нашли Трубачи и, узнав от тебя историю, забрали к себе? Может, смогли помочь. Вурдалаки — не болезнь, а переход от смерти к жизни. Тебя выгнали не из-за этого. Не знаю, чем ты так не угодил Вартану, но, может, там тебе будет лучше?
Прошло уже шесть циклов. Я прилеплю это письмо к Животрану, если не забуду. Месс сказал, что так Конструкция передаст мои слова тебе на ту сторону. Надеюсь, с тобой всё хорошо. Надеюсь, вам с отцом там тепло. Передай ему мои лучшие пожелания. Я скучаю по вам обоим. Люди болеют чаще. В поселении что-то назревает. Если моё сердце не выдержит — я присоединюсь к вам. До того буду вас обоих помнить. Люблю тебя, сыночек».
Стэцкий смотрел на письмо и время от времени переводил взгляд на пол, чтобы текст расфокусировался. Буквы ранили больнее ножа. Руки задрожали, и эмоции наконец скатились крупными солоноватыми каплями на пергамент. Мама…
Шиза подошла к юноше и погладила его по голове. Медик отстранился и свернул письмо. Это его слова, его пожелания. Он не покажет их никому на свете.
— Твоя мама? — догадалась Шиза.
Помедлив, юноша вновь раскрыл письмо и вздохнул:
— …Да. — Лицо Стэцкого покраснело, и он отвернулся. — Она думает, я мёртв.
— Я думаю, она всё равно верит, хоть немного…
— Да что ты о ней знаешь?! — огрызнулся Стэцкий, обернувшись и грубо вытерев рукавом лицо. — Она тебе не Конструкция, ты просто гадаешь!
— Как и ты. — Всё так же спокойно ответила женщина. — Всё вокруг сделано из Конструкции, этот дом тоже. Её плоть всё ещё может чувствовать то, что чувствуют живущие здесь. Я знаю. Надежда. Боль. Сожаление.
Медик опустил взгляд на пол и осмотрел стены. Слишком тяжело, он больше не может здесь находиться. Этот дом давит на него. На него давит эта женщина! Бред. Бред! БРЕД! Сколько ахинеи... ради чего? Точно! Её подговорил Максимус с Рэндалом? Чтобы не расклеился. Чтобы дальше выполнял свою функцию медика. Ещё этот потусторонний голос: «У-у-у, я всё знаю. А ты тупой. Ты ничего не знаешь».
— Кто ты вообще такая? — спросил он с накапливающейся яростью. Если ответ будет хоть немного пафосным…
— Эмпат. Дитя Конструкции, её глашатай, её слуга, её раб и её ненавистник, — ответила та и поправила попавшую в глаза прядь.
Бред! Это была последняя капля!
— Правильно делает Максимус, что заставляет тебя молчать! Ты несёшь какую-то чушь. Шиза — что ещё взять, — крикнул он ей в лицо, и на лице женщины появилась морщинка. Хватит с него! Сам надрывается, ещё на других силы тратить.
— Тут ничего нет, — он проглотил ком в горле. — Уходим отсюда. — Задушил «тряпку» вновь. Чтобы от неё не осталось и следа, лучше лицо промыть.
Стэцкий прошёл мимо Шизы к ванной, а та вздохнув, села на единственный уцелевший стул.
Зайдя в тёмную ванную, юноша бросил взгляд на разбитый фонарь. В него не попало ни единого обломка, а он всё равно лопнул. Раковина была в порядке, но краба-чистильщика там не было. Окунув руки в прохладную жидкость, медик умылся и покашлял. Хотелось кричать – нельзя. Хотелось плакать – хватит уже. Хотелось уйти отсюда – а куда? Надо здесь заканчивать. Вода приятно хлестнула лицо и смыла остатки горести.
Слабый свет с окна падал в ванную, и Стэцкий мог различить в зеркале своё лицо. Там отражался молодой, с парой ссадин человек. Со светлыми волосами, пропитавшимися пылью. С исхудавшим лицом и красными от слёз глазами. Ещё в зеркале за его спиной что-то шевельнулось. Юноша быстро обернулся и пригляделся. Ванна. Поразительно, но Вартан сдержал обещание и установил ванну. А в ней…
Юноша прищурился, привыкая к слабому освещению. Хитиновая кожа, усеянная струпьями и шрамами. Вообще, весь панцирь напоминает струпья. Нет… у тельца дрогнуло место головы, и показались два усика. Бездна! Чёрт!
Стэцкий вылетел болтом из ванной и захлопнул дверь. Было поздно, существо его заметило.
— Бежим! — крикнул он, и Шиза, раскачивающаяся на стуле, резко упала. Стэцкий схватил её за руку и потянул за собой, уже лицезрея, как две клешневидных лапы пробивают дверь и режут её по диагонали так же легко, как их «клешни» режут грибы. Чёрт! Чёрт! Юноша потянул женщину и выбежал из дома прежде, чем проход в ванную выломал богомол человеческого роста.
Раздался пронзительный вой.
— Струпид! Струпид! — кричал Стэцкий, махая рукой.
Шиза отцепилась и бежала сама, напуганная не меньше пацана. Максимус, уже расчистивший врата наполовину, увидел бегущего юношу издалека и махнул ему рукой.
— Бодро бегает, видимо, не сильно расстроился, — усмехнулся Рэндал.
— Кричит что-то, — лидер сделал пару шагов вперёд и увидел фигуру за людьми.
Маньяк Конструкции быстро перебирал лапами и звонко выл, поднимая при каждом звуке голову к верху. Тут же Максимус сплюнул и, набрав побольше воздуха, свистнул.
— Назад! Струпиды! — оглушающе проревел он.
Рэндал поднялся и схватился за арбалет. В ответ вою богомола взывали его сородичи, прятавшиеся в других домах. Сабина с Теодором показались из полигона и быстро направились к вратам. С крыши дома старосты выпрыгнул Оскар и помчался туда же. Струпид, бегущий за Стэцким, замедлил ход и вновь взвыл, собирая к себе братию. Максимус поймал запыхавшегося медика, и тот прокряхтел:
— Он прятался в ванной… их много, надо уходить.
— Конечно, Струпиды же любят сырость. Забыл, что в поселениях есть такие места. процедил сквозь зубы Рэндал и взвёл арбалет.
Скитальцы вновь собрались вместе и встали полукругом, впереди которого был лидер. Богомолы продолжали выходить. Двое, трое, пятеро, семеро: они окружали людей, стесняя их к вратам, угрожающе щёлкали челюстями. Шаг за шагом они теснили людей назад.
— Ч-что делать, босс? — пролепетал Оскар. — П-перебьём их и с-с-съедим?
Стэцкий дышал быстро. Сердце билось в бешеном ритме, но страх был слабее. Он среди мастеров выживания, ему нечего бояться, ведь так?
— Ха-ха… хоро-ошая шутка, Оскар, — улыбнулся Рэндал, кивая головой.
Палец на спусковом крючке оружия дрожал, его руки напряглись, как будто арбалет весил несколько тонн. Оскар продолжал:
— С-слышите? Щ-щас мы вас всех тут п-перебьё-ём, боитесь?
Медик отходил вместе со всеми и то и дело смотрел на лица группы. Сабина побледнела и застыла с круглыми глазами, Теодор быстро моргал и метался взглядом быстрее самого юноши. Оскар продолжал нести чушь, с каждым разом всё более глотая слова, запинаясь и заикаясь. Рэндал молчал, но более не подавал даже признака жизни. Шиза наморщилась, приоткрыв рот, оттуда шёл пар. Воздух в округе словно стал холоднее, словно никакой её хвалённой надежды нет. Стэцкий сделал пару шагов вбок, чтобы увидеть его. Достаточно одного уверенного лица, и ему станет лучше. Нет… Максимус оскалился, и его руки стали чуть ли не вдвое больше. На лбу выступили вены. Они боятся. Они все до ужаса напуганы. Струпид щёлкнул жвалами у рта и постучал по полу лапой.
— Без резких движений, — тихо сказал Максимус. — Рэндал, опусти арбалет.
— Чёрта с два! — прошипел Рэндал.
— Идиот! Мы должны выиграть время! — выругался лидер.
— Пошёл на хрен! Нет у нас больше времени! — отозвался охотник и сделал ещё шаг назад. Арбалет не дрожал, а натурально трясся.
Стэцкий смотрел назад, в тёмный коридор, и наконец додумался также достать «клешни». Холодный воздух сменился жарой, и на лбу выступил пот. Струпиды трещали в переговорах, сужая круг всё меньше и меньше…
— Ну его в жопу! — крикнул Оскар и бросился к воротам.
Вой, шипение — богомолы метнулись к группе.
Звонкий удар. Синяя вспышка искр.
— Быстро! Бежим! — зарычал Максимус.
Адреналин кольнул сердце, и Стэцкий побежал к воротам, но ноги словно отяжелели. Он не сможет так быстро перепрыгнуть оставшийся завал. Вдруг сильные руки его подхватили и бросили вперёд с такой силой, что медик сшиб собой несколько камней. Боль отрезвила.
Ноги промчались мимо, и юноша бросился за ними. Вновь вой, уже куда более агрессивный, и за оставшимися скитальцами показались богомолы.
— Вперёд! Вперёд! — надрывался Максимус.
Ноги несли его как окрылённого, боль больше не беспокоила. Тоннель маячил перед глазами, но каждый раз взгляд падал к ногам. Рюкзак отягощал, но оставить его он не мог. Там лекарства, там письмо… Словно высыпающийся песок, шаги богомолов раздавались слева, справа.
Впереди Сабина и Шиза перепрыгивали обломки завала, метались из стороны в сторону. Оскар, видимо, уже далеко впереди. Максимус обогнал медика и проламывал все преграды перед собой, облегчая дорогу. Они все бегают быстро, быстрее Стэцкого. Кроме разве что…
— Теодор? — развернулся юноша и увидел, как быстро может нестись настолько громоздкий человек. Струпиды нагоняли его, а он лишь добавлял ходу. Тоннель начинал вилять. Со стен, кажется, стекали струйки чего-то блестящего, и этого не могли не заметить остальные.
То, что так долго и старательно пытался застроить Месс, когда источник начал формироваться у них рядом с поселением. То, что разрушило бы тоннель за считанные минуты. То, от чего больно самой Конструкции.
— Макс! Керосин! — орал Рэндал.
— Да, давай! — отозвался впереди лидер, и охотник, достав арбалет, стрельнул куда попало. Раскалённый болт вонзился и горящим цветком объял всё вокруг. Вновь свет, такой сильный, что глаза тут же вскрикнули от боли. Тоннель поглотило пламя.
— Вперёд! — кричал лидер, вновь ломая преграду. После долгого пребывания в слабом фоновом свете Конструкции, фонари и огонь казались ярчайшими вещами в мире. Стало жарко, дым быстро заполнил бетонную кишку, и вои Струпидов захлебнулись им. Но сами хищники не отставали.
Впереди застыл от страха Шиза. Увидев огонь, она словно позабыла где реальная угроза, и дрожа пыталась забиться в ещё не задетый угол. Максимус, увидев её, схватил и потряс за плечи, быстро приведя в чувства.
Стэцкий их обогнал, однако дыхание было на исходе. Ноги молят о смерти. Какая знакомая ситуация. Мимо пролетел горящий обломок – они начали бросаться. Этот тоннель мог длиться вечно, но впереди показался громадный мост. Он вывел их в сектор в виде бетонного цилиндра, и, плохо приземлившись на хлипкие железные каркасы, Стэцкий встал и побежал дальше. Сзади послышалась ругань, и юноша увидел их причину.
Мост впереди был обрушен. Всё или ничего! Стэцкий разогнался и вложил всю оставшуюся силу в этот прыжок. Струпиды взвыли в ярости от возможной потери жертвы. Рэндал и Шиза обогнали его и прыгнули раньше вместе, удачно приземлившись на том краю. И вот пора! Прыжок!
Стэцкий уже был на середине пути, прямо над пропастью, когда траектория начала косить. Он не долетел. Погрузившись ниже, медик еле успел воткнуть «клешни» в опору моста Тело проскользило вниз, из металла высекались оранжевые искры и пыль. Над ним грузно перепрыгнул Теодор.
— Помогите! Кто-нибудь! — закричал Стэцкий сквозь разодранное от дыхания горло.
Горящий тоннель позади, но шум его обрушения заполнял всю Конструкцию. Струпиды продирали глотки, но продолжали истошно выть. В таком шуме крики повисшего над пропастью медика никто не услышит.
— Прошу! Помогите! — вновь закричал медик и увидел, как почти в метре от надвигающихся лап прыгнул Максимус. Богомолы остались на краю и лишь волей случая не заметили висящего на той стороне моста юношу. Прыгать они не умели и, недовольно пощёлкав, залезли по стенам вверх, видимо надеясь перехватить людей в другом секторе.
Стэцкий попытался подтянуться. Тщетно. «Клешня» трещит. В ручке надлом, и вот-вот она может отломиться. Воткнув второй коготь, медик опёрся ногами и вновь попытался зацепиться. Колонна вглубь слишком скользкая. Раздался треск, и охваченные пламенем остатки моста рухнули вниз в непроглядные облака пыли. Второй инструмент хрустнул. Руки дрожали, дыхание сбилось. Хотелось блевать, хотелось уснуть. Не взобраться. Не спастись.
— Помогите! Пожалуйста! — задыхался медик. — Кто-ниб… кхе-кхе…
Тоннель за спиной продолжал гореть и рушиться. Последний мост к его дому был сожжён. Печалиться нечему, дома там уже не было. Стэцкий видел, как отдаляются фигуры его друзей, видел, как они в страхе бегут, позабыв о члене своей семьи.
Максимус — сильный лидер, лаконичный и готовый на многое ради тех, кто ему близок. Рэндал — прагматичный, иногда жестокий, идеальный охотник. Оскар — разведчик, чувствующий себя на высоте лучше, чем рыба в воде. Сабина — грациозная, манящая и смертоносная. Шиза — сказавшая бороться с Конструкцией.
«Клешни» покрылись паутиной трещин.
Может ли он? Как можно бороться с тем, что тебя окружает? Бороться с тем, что есть и в тебе? Бороться со всем миром? Если Конструкция хочет чьей-то смерти, она её получает, неважно, на что человек надеется. Это бесполезно… уже всё бесполезно.
Треск становится оглушающим, и Стэцкий вдыхает полной грудью. Бороться со всем миром? Может, у этих людей и получится. Может, скитальцы и готовы бороться, добиваться, надеяться. Но не он. Без них — он никто. Лишь везунчик, которому всегда помогали. Который сам ничего не добился. Который сам бы не выжил. Сейчас он один. Один на один с Конструкцией, и результат этого противостояния уже известен.
— «Я сдаюсь».
Инструмент лопается, и юноша срывается вниз.
Потоки воздуха ласкают тело, а после начинают яростно хлестать. Обломки упавшей от пожара колонны падают рядом, ломаясь о прочие изваяния. Но не Стэцкий, он летит дальше. Скорость увеличивается, и он закрывает глаза.
— «Я буду скучать по вам…»
Вспышка света. Лица родителей. Деревянные игрушки. Родной дом. Игра с крабом. Доброе лицо Месса. Высокомерная гримаса Фицроя и наигранная Вартана. Первые шаги. Первое карабканье. Первый вылеченный пациент. Уважение Клауса. Его холодные, но мягкие руки. Пустота от его потери. Бег. Рыдания. Падение. Люди, говорящие, что готовы взять его в свою семью. Сосредоточенные, спокойные и всё же добрые лица. Надежда. И вновь дом…
Эти картины пролетали перед глазами, как явь. Словно показывая, чего он лишился. Словно насмехаясь.
Тьма расступается, и он видит своего отца. Лица он всё ещё не помнит. Он стоит на свету и улыбается, но и в улыбке есть немного печали.
— Я надеялся, ты придёшь сюда позже, — сказал отец.
Ответить Стэцкий не смог, лишь увидел, как ему подавали руку. Время шло, и юноша лишь смотрел на протянутую ладонь. Пойти ли ему за ним? Будет ли там мама? Будет ли там рай?
— Я знаю, тебе страшно, — вновь сказал голос. — Здесь нечего бояться. Там тепло… там хорошо.
Подняв глаза, медик видел: в свете, кроме отца, стоял его наставник. Его очки, посаженные на нос, сдвинулись вверх от его слегка заметной улыбки. Его одежда была чиста, как никогда.
— Ты не отпустил сюда много человек, Стэцкий. Многих спас. — улыбнулся Клаус. — Хвалю.
Справа от Клауса стоял Йорген, также слабо улыбаясь. Все были рады ему, но каждый также и сопереживал. Стэцкий протянул руку отцу и взялся за неё. Она была такой тёплой, такой родной, что черты лица папы тут же стали различимыми. Он вновь вспомнил: ямочки на щеках, редкие брови и зелёные глаза. Яркие волосы, как у самого юноши.
Они вместе пошли к свету, и, лишь обернувшись, Стэцкий видел их: Максимуса, Теодора, Сабину и остальных. Они молчали, провожая его взглядами. Хотелось сказать им что-то напоследок, но слов найти не вышло. Он исчез в свет вместе с отцом. Ушёл туда, где тепло. Туда, где светло. Там, где все счастливы. Там, где его не достанет Конструкция.
Тьма. Тишина, лишь вдалеке — грохот. Облака пыли оседают на обломках моста рядом. Словно шипы, торчат стержни и куски каркаса. Букашки бегают между ними, ища еду.
На самом дне лежит тело. Судя по виду, это ещё совсем молодой человек со светлыми волосами. Покрасневшие от крови руки в перчатках, недалеко приземлились рядом сломанные инструменты. Его ноги переломаны, ступню оторвало. Закатившиеся глаза открыты и смотрят вверх. Туда, откуда он упал. Он мёртв.
На нетронутом лице застыла прощальная улыбка. Его душа испытала что-то хорошее, прежде чем покинуть тело.
Это всего лишь ещё одна жертва Конструкции — беспощадной и жадной машины, созданной человеком во имя спасения. И она стала его главной темницей. Она вновь забрала того, у кого была своя история, своя душа, своя жизнь. На прощание стальной мир вновь разражается довольным гулом. Хоть одного он достал. Сумеет ли он искоренить эту человекоподобную заразу, обитающую в нём? Неизвестно. Но будет ли эта зараза сопротивляться? Безусловно…