Выползти из норы оказалось непросто: кобуры «клешней», как и одежда, постоянно цеплялись за заусенцы, да и ползти в таком положении в новинку. Закрадывался вопрос: как туда вообще можно было залезть и не заметить этого? Что ему подсказало пойти в эту темноту, что в нём знало об этом схроне?
По свету фонаря Стэцкий с лёгкостью нашёл свою группу у Ромины, уже собиравшуюся в путь. Кроме обычного мельтешения с чистюлями, у реки стояли два бойца и севший на корточки Фицрой. Они переговаривались и осматривали что-то, изредка прыская и ругая нечто у них под ногами. Из интереса юноша, приближаясь, вытянул шею и увидел на земле, в лесу из их ног, подбитую болтом птицу. Её явно сбили только что, так как раскалённая железка ещё не успела остыть после выстрела из арбалета.
— Что это? — спросил медик, подходя ближе, и один из бойцов, не поворачиваясь, известил:
— Это форох.
Одна из тех птиц, что сидела на кучах и явно не желала никому зла.
— Краба решил у нас украсть, падаль, — пробормотал Фицрой, сплёвывая на труп. Раскалённый стержень зашипел от слюны.
— Ну и что, их целая река. Зачем птичку-то… — возмутился Стэцкий, и тут же все повернулись на него и уставились как на идиота. — …убивать, — закончил он с неким непониманием. Фицрой встал, и не успел и слова сказать, как за плечи Стэцкого схватили сзади и приобняли за плечо.
— Мужики, да он шутит, — голосом Йоргена посмеялся боец, уже надевший противогаз. После он повернулся и сквозь отверстия глаз посмотрел на медика. — Он же знает, кто есть форохи?
— Нет, — не поняв подвоха, сказал Стэцкий и плавно вышел из объятий товарища. — Он же не напал на нас?
Йорген убрал руку и, словно поняв, что защищать его уже бесполезно, отступил, предоставив слово Фицрою. Тот уже пнул труп в сторону и подошёл к медику с высокомерным лицом.
— Здесь либо ты, либо тебя. Запомни это, — вполголоса проговорил он и обошёл, оставив смотреть на кровоточащее тело пернатой.
Группа собралась полностью и двинулась уже к стене. Все цели были достигнуты, а для Стэцкого даже больше, но гнетущее чувство в животе и по всему телу никуда не делось. Если обычную птицу они так безжалостно убили и пнули труп, что будет, если они встретят отшельника, у которого ещё есть свои ресурсы? Кто есть экспедиционная группа на деле: собиратели ресурсов или убийцы?
— Друг, — Йорген вновь подошёл к нему и постучал по плечу. — Мой тебе совет: не возникай в свои первые вылазки, дай группе сначала привыкнуть к тебе, а то потом трудно будет.
Стэцкий кивнул, хотя этот совет много не дал. «Не болтай лишнего», — вот что он хотел донести.
Когда мысли рассеялись, ему дорогу уступило осознание, что перед ним высокая стена, по которой сейчас все начинают карабкаться. Её высота примерно восемь-девять метров, и срыв с высокой вероятностью приведёт к смерти. По спине пробежал холодок, а дурно пахнущая после «отрыжки» слюна сама собой сглотнулась. Фицрой стоял у стены, ожидая, когда все полностью взойдут по ней.
Первыми пошли бойцы, потом носильщики, и если не хочется повторения ситуации с доской, нужно идти за ними.
Сняв «клешни», юноша набрал воздуха и вбил первый инструмент в стену, приподнялся и вбил второй. Подъём продолжался штатно, пусть и достаточно медленно. Лидер группы терпеливо ждал внизу, смотря по сторонам и наверх. Руки забились, и пришлось, упираясь ногами и надеясь на страховку, отпускать их, чтобы немного стряхнуть. Тросы, зацеплённые за кольца рубахи и штанов, зафиксировали на высоте, и медик остановился. Да, он продвигался медленно, но главное — продвигался без проблем, с теми же остановками, что совершали все.
Уже наверху он отдышался и, лишь заметив, как Фицрой за полминуты преодолел высоту, покачал головой.
— Глянь-ка на своих бедных птичек, — произнёс он, обращая внимание медика на труп. Там происходило истинное безумие Конструкции: сородичи фороха подлетели к нему и начали в несколько клювов есть его, толкаясь и жадно вырывая плоть из грудины.
Здешние звери не лучше людей, даже чаще всего хуже, но пока не увидишь это своими глазами, не поверишь. Это Фицрой хорошо понимал, потому долго задерживать взгляд не стал, отвернулся и, пройдя вперёд, постучал пальцами по шее, отдавая команду о защите лёгких.
Стэцкий также быстро увёл взгляд от столь неприятного, пусть и плохо видимого с такой высоты зрелища, и надел противогаз вслед за остальными.
Тот секрет, что он нашёл в норе, не для лидера группы. Не раз проходил слух о случае, когда разведчик, нашедший полезное место, не получал ничего за свою находку, так как о ней сообщал Фицрой. Он определённо не тот человек, за которого всё население готово стоять горой, и пусть Стэцкий о нём много не знает, проверять правдивость слухов не хочется. Когда они вернутся, о схроне узнает лично староста Вартан, из уст в уста. Он лучше знает, что делать с этой информацией, и награду получит тот, кто реально нашёл его, — то есть он — Стэцкий.
Вартан уже много лет управляет их поселением по выбору большинства людей. Благодаря ему их поселение под защитой другого клана «Трубачей» почти не имеет дефицита и живёт в мире. Лишь изредка другие люди сообщали об иных поселениях, кланах, и, судя по их словам, у них ещё сказка. Хотя, когда численность населения едва достигает сотни человек, тяжело облажаться в управлении всем этим. Сотня людей это не много.
Группа пробралась через проволочную паутину обратно и двинулась в другую сторону, перейдя на большую платформу, усеянную выбоинами. Путь недолгий, провалов нет, а высота меняется с помощью подъёмов и спусков по стенам. Вскоре они приходят к тихому месту с кучей бетонных блоков. Ровные камни стоят в самых странных кучах, обрастают грибами и мхом. Под ногами разные травы и грязь. Никто не задумывается, как они здесь растут, но нужно отметить, что в Стальном завете всю растительность отмечали зелёной. Здесь же она то жёлтая, то вообще серая.
Все вновь снимают противогазы. Уверенности в том, что по пути кислород был вреден, нет ни у кого, но лучше перестраховаться. Здесь же уверенность в его наличии была: растения фильтруют кислород, правда, получается у них это лишь когда их много.
Носильщики работают, бойцы на охране прислушиваются, приглядываются, а Стэцкому заняться нечем. Все здоровы, значит работы нет.
Ни звука, и в этот момент Йорген в полголоса обращается к медику:
— Какой-то ты хиленький.
— Что-что?
— Я говорю, ты слабый. Тебя нужно тренировать.
— Да тренировался уж, — отвёл взгляд юноша.
— Да и неправильно, этот Гомер выжимает как тряпку, тут мера нужна, — произнёс Йорген и повернулся на бойцов. Все стояли как раньше. — Вот вернёмся, я тебе покажу, как правильно бегать, висеть, отжиматься и так далее.
— Правда? — вскинул брови медик.
Вроде просто руку перевязал да от заноз вылечил, а тут уже приглашают потренироваться вместе. Неужели заводить друзей так легко?
— А… х-хорошо, — кивнул Стэцкий.
— Вот и славно, тогда не теряйся после возвращения, — добавил тот и отошёл обратно к своим.
Про «не теряйся» это навряд ли, у него есть ещё важная информация для старосты. Это не на 5 минут, да и маму нужно проведать. Стэцкого буквально украли из дома, пока она спала. И хоть было интересно узнать, каким образом от криков Фицроя она не проснулась, тем не менее больше хотелось её вновь увидеть и сказать, что с ним всё в порядке. Вылазки оказались намного дружелюбнее, чем Шарлотта про них рассказывала.
Вдалеке послышалось рычание и глухие шаги по звонкому полу. Все насторожились. Собиратели отвернулись к звукам, а вооружённые люди огляделись.
— В боевой круг! — глухо крикнул Фицрой, и все тотчас вооружились арбалетами.
Тихо. Звуки издали пропали. Осталось лишь еле слышимое дыхание арбалетчиков, шелест рюкзаков носильщиков. Стэцкий затаил дыхание, но подсказки не было.
Фицрой, узнав в тишине опасность, развернулся к остальным и двумя согнутыми пальцами показал: «Уходим…», а после с силой махнул рукой: «…как можно быстрее». Носильщики подскочили и на цыпочках пошли к тёмному проходу. Бойцы с арбалетами двинулись туда же, не отводя взгляда от тоннелей на стенах. Стэцкий встал и, всё ещё вслушиваясь в тишину, получил под зад больным пинком.
— Живо к носильщикам! — в ярости прошипел Фицрой, стрельнув пальцем к удаляющимся людям. Стэцкий быстро побежал за ними, а бойцы так и не дрогнули.
После звуков тишина может означать только одно: их заметили, и сейчас решается момент — побежали ли те, кто их услышал, докладывать, или крадутся для атаки. Ответ не заставил себя ждать.
Из тоннеля вдали показались два светящихся глаза, а из тьмы на четвереньках вышла длинномордая гончая. Оскаленная, с лохматым жёстким мехом, в грязи, в царапинах. В пасти — десятки острых зубов. Бойцы отвели взгляды, стараясь не встречаться ими с этими глазами.
Момент тишины растянулся, но резко оборвался движением пса. Гончая задрала голову и взвыла, зовя стаю, и в этот момент бойцы бросились назад вместе с Фицроем. За воем послышался остервенелый, рокочущий лай.
Носильщики, как ужаленные, побежали вперёд, Стэцкий за ними, а сзади уже нагоняли бойцы, кричащие очевидную уже для всех команду. Группа перепрыгнула парочку небольших ям и по природному мосту из упавшей бетонной колонны перебежала дальше.
Зарядив арбалеты, бойцы развернулись и выждали, когда преследователи заберутся на мост. Самый первый, рыча, запрыгнул на колонну. Свист выстрелов. Огненные трассеры. С жалобным визгом гончая сорвалась с моста, поражённая раскалённым металлом. Остальные были дальше, и бойцы побежали вновь, перезаряжая оружие.
Дорога шла прямо, вся усеянная мусором. Она не вовремя попадалась под ноги медику, уже задыхающемуся от бега. Бежать в своём темпе было лучше, чем пытаться нагнать шустрых носильщиков, на которых ещё и тяжёлые рюкзаки. В спину упёрлась ладонь, и юноша, развернувшись, узнал Йоргена. Тот, не вымолвив ни слова, толкнул медика вперёд что есть силы, и пусть ненадолго, но скорости это добавило.
Через десятки метров, стал виден большой пролом, и носильщики, взявшись за «клешни», торопливо спустились в него. За ними спустился и Стэцкий. Они вновь в том бетонном цилиндре, только теперь неизвестно на каком его пролёте. Из пролома сверху выпрыгнули охотники и очень громко приземлились на тонкую площадку, из-за чего та задрожала.
— Быстро-быстро! — скомандовал Фицрой, махая рукой в сторону лестницы вниз.
Звуки лая вновь их нагнали, и, не успев потеряться в памяти, гончие также грубо спрыгнули на площадку с лестницами, одна за другой.
Дыхание сбилось, но, увидев уже нагоняющих их четвероногих, Стэцкий получил дозу адреналина. Тонкая пристройка с лестницами дрожала и жалобно звенела под топотом людей и псов. Стэцкий был в ужасе от того, что с ней может произойти, но мысли выбивались под напряжением, когда его вновь толкнули вперёд.
Горло закипало. Захотелось спать. Не просто вздремнуть, а прямо сейчас упасть здесь, ноги каменели. Тело переставало слушаться. И вновь толчок и свист за спиной. Жалобного воя не последовало, лишь ругань — они промахнулись.
Спрыгнув за носильщиками на площадку, она просела. Дорога наконец становилась знакомой: через полкруга цилиндра будет проход к тоннелю. Так оно и было. После очередной ругани и рёва бойцы догнали медика, уже не толкая его вперёд. Все, пригнувшись, вбежали в тоннель и вылетели из него, как укушенные.
Глаза залило слезами, мозг потерял сознание, зрение по краям исчезло, просто потемнело, зато всё в середине, наоборот, стало ярким, ослепляющим. Сейчас он упадёт и умрёт, это уже решено, тело отказывалось бежать. Стэцкий поднял глаза к зелёному небу и задыхаясь начал изливать небу душу, как сзади её прервали.
Фицрой свистнул что осталось сил, и ворота, в двухстах метрах от них, скрипнули. Лай был слышен по всему сектору, вероятно, часовые лишь ждали сигнала. Сзади — неразборчивый крик, и медика под руку подхватил Йорген. Бежать стало легче, когда половина веса ушла, хотя лучше сейчас было просто отключиться.
Ворота приближались, лай собак отстал, но не исчез окончательно. Носильщики забежали в открытые врата и прижались к стенам, умирали на глазах, сползая к полу. Как сейчас хотелось быть рядом с ними… Пока бойцы замедлялись, периодически прерываясь на стрельбу, медик отставал, потому что слабак, потому что медленный и обуза для группы. На душе противно, однако и эта мысль вылетела от резкой боли в груди. Лёгкие будто прокололи.
Часовой махал рукой, призывая кого-то поторопиться. Спереди тоже послышался лай. Стэцкого с силой швырнули к носильщикам, и он наконец добежал до врат, уже ни живой ни мёртвый. Ноги подкосились, а лёгкие боролись за каждый вздох и каждый раз проигрывали.
Бойцы бежали вперёд, отставал от них лишь Фицрой, что, хромая, изображал бег. Видимо, тогда он приземлился не слишком удачно. Лай в ушах стал почти осязаемым, он окружал со всех сторон. Другие носильщики и часовые тоже наблюдали за своими бегущими товарищами. Гончие в количестве шести штук гнались за лидером группы как за самым отставшим. Для Стэцкого они выглядели как яркие серые пятна. По прямой они быстро его нагоняли, и стоило одной приблизиться и клацнуть зубами для предупреждения, как Фицрой тут же взмахнул «клешнёй» поранил пса, и тот лишь зарычал громче. Глаза псины наполнились яростью, из пасти вылетел зуб.
Одна из них обогнала раненую и прыгнула на Фицроя, из-за чего тот, потеряв равновесие, оступился на больную ногу, но, шипя, смог вновь встать. Оскорблённая псина набросилась первой и попыталась напрямую вгрызться в шею врагу, и тот, сложив альпинистские инструменты, толкнул её больной ногой и быстро настиг, нанеся удар. Собака взвыла, и ей на выручку прыгнула другая, уже прижав человека к полу.
Вибрации рычания передались лежащему Фицрою. Паутинки слюней капнули на одежду, и вот уже пасть бросилась к шее, как тут же в бок прилетел стержень. Псина взвизгнула, и, улучив момент, лежащий воткнул в неё коготь.
Слева от Стэцкого вперёд вырвались гончие, но другие. Наши гончие. Наши защитники. С не менее злым лаем они бросились защищать людей и без предупреждений и обычных собачьих обменов любезностями бросились на врагов. Лишь сейчас стало понятно, что охотничьи псы поселения чуть ли не вдвое больше диких.
За всем этим любые мысли, о схроне о уже не нужном противогазе, вышли из головы.
Стая набросилась на громадную защитницу, и тут же одна из нападающих получила лапой. Вторую схватили за шею и бросили в сторону, и та упала, пытаясь медленно встать. Последние защитники, оббегая Фицроя и подхватившего того под плечо бойца, вновь и вновь бросались на врага. Одну дикую придавили и, ухватившись за шею, потянули. Гончие лаяли, но не могли ей помешать. Большая псина, напрягшись, оторвала голову от тела и затрясла над землёй, разметая брызги крови. Для Стэцкого это зрелище было ещё ярче, чем для остальных, ещё более мерзким, при этом отвести взгляд он как-то уже и не мог.
Это был не процесс каннибализма, как с форохами, а настоящая жестокая расправа. Другая дикая лишилась лапы, а вскоре и другой. Домашние получили лишь пару царапин. Вакханалия продолжалась, и часовые не торопились её останавливать. Лишь когда большую часть моста залило кровью гончих, послышался повторный свист, приказывающий отступить. Дикие не стали возражать, раненые и оставшиеся в живых побежали назад, визжа от боли и обиды.
Домашние, лёгкой рысцой, будто сделали рутинное дело, вернулись в поселение с красными мордами. Все сняли противогазы, чтобы вздохнуть, и за ними наконец открыл свой Стэцкий. В нём было душно, и хотелось упасть в обморок. Сейчас же стало только хуже, ведь до носа дошло зловоние крови, смешанной с металлом. Голова кружилась, и вот-вот он отключится.
Стэцкий сбросил рюкзак. На удачу нащупал нашатырь и, открыв, сделал глубокий вздох, чтобы не потерять сознание. Не опозориться вновь. Это тоже ошибка. Кровь ярко блестела в сознании, запах смешался с нашатырём, и все ощущения и образы от увиденного схлестнулись в едином порыве. Рвота не заставила себя долго ждать.
Никто и не обратил внимания. Такое зрелище и реакция — тоже своего рода обряд инициации.
Стошнив всё, что было, юноша откашлялся и попытался подумать о чём-нибудь другом, лишь бы это не повторилось. Он поднял голову и увидел поселение: тёплые фонари освещающие улицы, уютные дома, клинику, хромого Фицроя, смотревшего с отвращением на лежащего. Часовые и охотничьи гончие. Самое спокойное место из всех, что он знал. Вот какова цена этого спокойствия? Ощущение словно его вырвали отсюда много циклов назад, но сейчас …он дома.