Темнота медленно расступается, и до ушей начинает доноситься гул и редкие перешёптывания. Кажется, всё ещё ночь, но фонари поселения такие же яркие как днём.
Стэцкий откашливается и понимает, что не может двигать руками – они связаны за спиной. Голова раскалывается, в глазах всё ещё танцуют тени и блики, а нос заполнен свернувшейся кровью. Две фигуры возвышаются над ним – два охотника с направленными на него арбалетами. Сзади тенями от фонарей бдят два часовых, их глаза полны презрения. Вокруг толпа людей, обеспокоенных поселенцев, что постоянно перешёптывались между собой.
В голову ударил кол боли, и, стиснув зубы, юноша закряхтел, зарычал, попробовал разомкнуть руки. Слыша боязливые восклицания людей, часовой за спиной схватил Стэцкого за шею и прижал к земле лицом. Было больно…
С каждой секундой количество людей вокруг росло, они высыпали из своих домов-коробок ведомые шумом и суетой. Вот послышался знакомый голос матери. Стэцкий попробовал поднять голову, и её тут же придавили обратно. Крики Шарлотты стали хорошо слышны, к сыну её не допускали. Он чувствовал себя ужасно и даже не совсем понимал, что происходит. К чему сыр-бор? Почему его держат? Что вчера случилось?
Из толпы выходит Вартан и, встав на ящик, чтобы оказаться выше, обращается ко всем присутствующим:
— Дорогие друзья, сейчас настало не лёгкое время. Позвольте объяснить. — Он поднимает руку, заставляя людей утихнуть, и те, ведомые любопытством, прекращают даже перешёптываться. — Вчера наш молодой медик Стэцкий вернулся со своей первой и, казалось, удачной экспедиции. Однако всё обернулось ужасно… Вчера днём он пришёл ко мне рассказать о своей вылазке.
Люди смотрели как загипнотизированные, то и дело обращая внимание на всё ещё трепыхающегося юношу. Связанные руки краснели, рот заливался пеной от тяжёлого дыхания. Взгляды были сочувствующие, но проскакивали и злобные.
— Группа прошла по южному входу, к Ромине, — Вартан показал рукой куда-то влево. — И там наш медик отошёл от своих, тогда, видимо, это и случилось. Он нашёл место, у которого как оказалось, царил страшный заразный вирус, передающийся воздушно-капельным путём. Просьба близко стоящих отойти подальше, если не хотите для себя подобной участи.
Люди попятились назад, и только сейчас Стэцкий заметил на тех кто его стерёг противогазы.
— Вирус медленно, но, верно, проявляется, взгляните сами. — Момент тишины. В это время юноша не двинулся, и стоящий рядом часовой поднял его за волосы, обнажив красную пену во рту, больные глаза и бледный вид. Боль продолжалась, в глазах медленно переставало мерцать. — Вскоре он перестанет быть собой!
Издали слышится, пронзающее мамино: «Нет!». Люди вновь зароптали в ужасе. Началась паника и остановил её вышедший в середину импровизированного круга Фицрой, обращая все взгляды на себя.
— До этого момента вирус не встречался! — крикнул он, заглушая вопли толпы. — С чего вы, Отец, считаете, что сейчас он превращается именно в вурдалака?! Это может быть обычное повреждение лёгких!
— Я говорил с «Трубачами», уже сталкивавшимся с заражением. Симптомы мне передали чётко и ясно, ошибки быть не может… как бы мы все не хотели! — произнёс он последнюю фразу, обращаясь к всё больше угасающей толпе.
— Нужно отметить, что именно ты, Фицрой, привёл заражённого в поселение. Не проследил за важнейшим звеном в группе! Не так я тебя воспитывал! — завершил Вартан и вновь сделал печальное лицо.
Было видно, как Фицрой закипал от гнева, но не мог далее идти против говорящего. Осерчавши, он опустил голову, смотря уже исподлобья на старосту.
— Дайте мне его осмотреть! — вдруг выбралась из хватки Гомера Шарлотта. Главный охотник держал её без злого умысла, не давая подойти к заражённому, хотя не дать высказаться и попробовать матери помочь сыну он не мог.
— Боюсь, это невозможно, — ответил Вартан и, махнув рукой, приказал Гомеру вновь задержать матерь. — Шарлотта, вы наша последняя надежда на выживание, мы просто не можем рисковать вами даже при защите лёгких.
— Я не позволю его выгнать! — Не унималась она. И тут Гомер схватил её за руку, и плечо, не давая протиснутся через толпу дальше.
Состояние начало выправляться. Когда же до ушей дошла весть, что даже мать ему не поможет, злобу сменила усталость, отчаяние. Стэцкий выпал из рук часового и прилёг на пол, лишь подняв глаза к людям и Вартану.
— Мои соболезнования, Шарлотта, нам придётся сделать то, что должно. Месс, подойди. — Поманил пальцами кого-то из толпы, и вышел первый помощник.
Люди начали вновь перешёптываться, сверлить взглядами юношу. Тому всё хуже, слабость захватывала его. Несмотря на это будто с каждой секундой силы понемногу возвращались. Он всё ещё не мог говорить, а уже вспоминал, что происходило.
Лицо матери: она красная от слёз, в такой момент она даже не пытается скрывать эмоции, да и слов у неё нет. Она бессильна. Месс выглядит, кажется, даже хуже: он побледнел, и его нижняя губа дрожит. Старик слушает Вартана глаза в глаза, и видно, как ему самому плохо, будто Стэцкий его сын.
Наконец Вартан отправляет помощника назад, за толпу, и тот, кивнув, ковыляет туда, свесив голову. Юноша откашливает последнюю пену и старается схватить ртом воздух, но что-то во рту мешает. Сглотнув и протерев лоб тряпочкой, староста подытоживает:
— Времени мало, с каждой секундой его болезнь накапливается в поселении, нашем доме. Сейчас лучшее, что мы можем сделать, — это изгнать его в лапы Конструкции. — Он сложил руки и под крики Шарлотты посоветовал всем помолиться за душу юноши.
Лай разбуженных гончих вдали вернул сознание окончательно, в кровь хлынул адреналин, руки напряглись, и Стэцкий поднял голову, только сейчас осознав, что у него кляп во рту. Вот почему ему так было сложно дышать, вот почему он не мог говорить, его лишили даже возможности защиты. И осознавая безвыходность положения под аккомпанемент молитв, Стэцкий закричал, как мог.
— Конструкция желает забрать всех нас, но мы так просто не падём, дорогие друзья. Если она смилуется над бедным мальчиком, то он обретёт покой в том мире, из которого нас когда-то выгнали. А мы будем вечно помнить его… — Сложив руки, бормотал Вартан дрожащим голосом, но с холодным взглядом.
Ворота позади распахиваются. Стэцкий вновь пытается крикнуть, а толпа лишь громче молится за него. Лай гончих приближается, и люди начинают в спешке расходиться в стороны. Дыхание ускоряется, и Вартан, произнеся: «Аминь!», сходит с подложки, показывая рукой на Стэцкого, и того оттаскивают ближе к воротам.
Он брыкается, кричит. Старается вернуться. Прогрызть этот чёртов кляп! Сказать, что он не опасен, но ропот возвращается, а псы, реагируя на страх, начинают лаять.
Взглянув на толпу, юноша выцепил глазами Вартана, который с прямым выражением лица поднял руку в знак готовности. Шарлотта рыдала и пыталась перекричать обеспокоенную толпу. Гомер не пускал её на защиту, как бы она ни била его локтями и ногами. Сам главный охотник выглядел не лучше: его лицо выражало горечь и соболезнования. Бледный Месс не мог смотреть на то, что скоро произойдёт, и, дождавшись открытия ворот, утонул в толпе, уйдя в сторону. Даже среди кучи охотников юноша различил Йоргена, переговаривающегося с кем-то другим, с полным грусти лицом. Лишь он не выражал ни капли сожаления. Лишь Фицрой смотрел на всё со злобой, с привычным высокомерием и строптивостью.
Когда руки и ноги развязали ловким ударом «клешни», Вартан поднял руку повыше. Сейчас на него спустят гончих. Они лишь ждут, когда заражённый отбежит подальше, чтобы его труп не раздирали перед толпой. В такой момент почему-то взор Стэцкого был нацелен лишь на лидера, и тот, заметив пересечение взглядов, одними губами произнёс: «Беги».
Наконец ноги послушались, и, развернувшись, медик пустился наутёк, всё ещё хватая воздух ртом с кляпом. Перед глазами расстилался металлический коридор с потолочными надстройками. Это северный вход, место, где погиб Клаус. Он бежал что есть сил, бежал, даже несмотря на то, как ныли ноги. Как же их жгло!
Лай сзади срывался на визг и наконец начал приближаться — гончих спустили. Коридор продолжался бесконечно долго, яростный рёв псов быстро приближался. Тёмно-зелёное небо вещало о печальной участи. Конструкция упивалась страхом и страданием юноши, пока тот высвобождал его, крича и кашляя на бегу. Лёгкие начало разрывать, он бежал даже быстрее, чем тогда после вылазки. Сейчас уже ничего не сделать, сейчас его судьба решена…
Инстинкты продолжали вести его вперёд, страх перед предстоящей болью тянул как на поводке. И вот справа показалась лужа крови, принадлежавшая его наставнику и скомканное жестяное тело без головы. Взгляд туманился, голова болела, на бока начало давить, а он всё бежал, стиснув зубы до боли в дёснах.
Лай сзади приблизился слишком близко, и, окрылённый новой порцией адреналина, Стэцкий ускорился, но голова уже закружилась, и, неудачно приблизившись к краю площадки, возвышающейся над пропастью, юноша сорвался. В глазах вновь пролетели близкие, Месс, Шарлотта, Отец…
Вопли псов стихли, а полёт оборвался глухим ударом о мусор.
***
Лай гончих расплывался в воспоминаниях, как песок в воде. Всё тело коченело, и разум унёсся далеко в глубины сознания, во времена жизни, когда всё было хорошо…
Проворный пёс, махая оборванными ушами, мотал в зубах железную арматуру и играючи рычал, то и дело прыгая на месте. Так он делал каждый раз, прежде чем принести палку обратно Стэцкому.
— Молодец, Мигель, — хвалил мальчик, сидя на крыше псарни.
Пёс мотнул головой и положил палку к остальным, вновь подняв взгляд на пацана. Тот взял ещё один, рядом лежащий стержень, и кинул к дальней части забора.
— Лови!
Собака тут же понеслась туда и, схватив палку, вновь начала её трясти. Это самый ловкий пёс их поселения – Мигель. Только самые достойные гончие получали клички от людей, их – псов всё равно было немного. Как только пёс дотащил и эту железку, снизу послышался голос псаря.
— Стэцкий, ты чего опять там делаешь?!
— С Мигелем играю! — крикнул в ответ мальчик и начал уже было подниматься и бежать к другой крыше.
— А ну стой! Уши оборву! Это тебе не щеночки! — чертыхался псарь, но пацан уже спрыгнул на другую крышу, оттуда на задний двор и побежал на другую часть поселения.
— Пока, Мигель! — крикнул он, скрываясь за стенами домов.
То было много лет тому назад, когда он был ещё мал и глуп. Через пару дней, вернувшись с очередной вылазки вместе с разведчиками, Мигель дурно себя почувствовал и целых три дня пролежал без еды в псарне. После он стал странно себя вести.
Гончая была гиперактивной и сильной, но плохо начала понимать команды и агрессивно относиться к собратьям. Несмотря на его силу, однажды пса на цепях увели подальше от врат поселения, по ту сторону.
В тот день Стэцкий вновь сидел на крыше, на которую забрался по лестнице, и наблюдал за воротами. В голову и не приходило, когда наконец Мигель вернётся. В груди давило, сердце кололо. Стэцкий чувствовал, что дружелюбный пёс больше не поиграет с ним, но от этих мыслей его отвлекли.
— Чего ждёшь, шкет? — прозвучал бодрый и ласковый голос сзади.
Стэцкий обернулся и увидел его. Он уже забыл его лицо, но Шарлотта всегда говорила о каштановых волосах, неуклюжих и растрёпанных, как и он сам.
— Привет, пап, — произнёс мальчик, не поворачиваясь от ворот. — Как думаешь, куда они повели Мигеля?
Чуть помедлив, отец сказал:
— Они отпустят его к своим диким братьям.
— Но там же опасно! — резко обернулся мальчик, всматриваясь в отца, и тот, улыбнувшись как мог, с отсутствующим выражением ответил:
— Конечно, но люди посчитали, что Мигель для них опаснее. И увели его.
— То есть… он не вернётся? — спросил пацан, на что отец мотнул головой.
— Люди часто боятся того, чего не понимают. Видимо, Мигель подхватил что-то. Им было бы лучше, чтобы он остался там.
— Но он же такой весёлый и здоровый, зачем они так? Разве не лучше, чтобы он дальше помогал нам, сторожил или помогал в охоте?
Улыбки на лице отца не оказалось, всмотревшись в ворота, он вздохнул.
— Когда человек боится, он часто поступает необдуманно. Человек же по своей природе жесток. Ему только дай повод…
Стэцкий отвернулся и вновь уставился на ворота. Прошли несколько минут молчания. Люди оттуда действительно скоро вернулись, но уже без пса. В руках одного был арбалет без стержня, у другого — цепной поводок бывшей домашней гончей, меланхолично позвякивавший при ходьбе.
— Люди жестоки, Стэцкий, особенно когда напуганы. Не забывай об этом и не пугай их лишний раз, — закончил он, вновь улыбнувшись с печальным взглядом.
Стэцкий никогда не забудет этот взгляд, и от него сердце сжалось ещё больше. Только отец мог рассказать о человеческой сути, мама же могла защитить от неё. Сейчас в этой горе мусора и гнили у него не было ни того, ни другого…
***
Тело разрывала ужасная боль. Жестяной мусор, гнилые трупы птиц, заставляющие выворачиваться всё внутри, штыри и кусочки бетона под рёбрами доставляли небывалые страдания. Раздвинув руками немного мусора, беглец попытался подняться, но тут же упал обратно. Лай позади утих, псы наверняка думают, что дело уже сделано, либо ищут обходной путь, чтобы спуститься.
Стэцкий поднялся и прокашлялся, крови больше не было. Неужели он перестал превращаться? Поглядев вокруг, он обнаружил себя на гладком склоне, который под углом выходил из бетонной стены. Удерживал его от соскальзывания лишь мусор; одно движение — и он упадет в бездну, обрыв к которой всего в полуметре.
Наконец ему удалось взобраться, Стэцкий подполз поближе к стене, подальше от обрыва, и начал искать пути выхода. Не может быть так, что единственный путь — падение с небывалой высоты. Вскоре этот аргумент подтвердился: чуть левее от склона, довольно высоко внизу, располагался горизонтальный выступ.
Разгребая мусор, юноша подполз поближе и, лишь поняв, что соскальзывает, успел крикнуть и упасть прямо на него. Мышцы ног потянулись и отозвались жгучей болью, лёгкие жадно схватили воздух, хотя кляп мешал. Стэцкий, наконец вспомнивший о нём, схватился за верёвку и, потянув на себя, смог сорвать его с лица.
Дрожащими ногами он вновь поднялся и поковылял по выступу, шириной всего в пару локтей, и, наконец увидев тоннель, не грозящий сбросить в бездну при любом неудачном шаге, Стэцкий выдохнул.
Внутри было темно, и, лишь скрывшись в его черноте от глаз самой Конструкции, юноша прислонился к стене и дал волю эмоциям. Всхлипы и стоны боли громко разносились по всему тоннелю. Кашель от истерики и плача становился громче и громче. Всё стало чуждо, надежда умерла, сгнила, как скоро сгниёт его труп. Вытирая влагу с глаз и лица грязными руками, Стэцкий уставился на бетонную стену. За что с ним так? В чём он провинился? Почему именно он?
Судьба никогда не была к нему благосклонна: она забирала у него отца, наставника, друзей и питомцев одного за другим. И вот, в момент, когда он наконец нашёл отдушину, в числе группы, он тут же подхватил заразу и с минуты на минуту станет мерзким существом, по легендам снующим по Конструкции. Проползя дальше, в глаза ударил слабый поток света, и юноша в рваной одежде наконец вышел к пространству другого сектора. Оно было странной формы.
Его ширина была непостижимой, нельзя было различить даже намёка на окончание. В то время как стена напротив была слишком близко, всего пару сотен метров, а между ними мост. Стэцкий, всхлипнув, побрёл по нему. Обида, ненависть ко всему, горе и нахлынувшие слёзы круговоротом метались в голове. Так хотелось сейчас просто сброситься с этого моста.
Сверху послышался трепет жестяных крыльев, и, подняв голову, юноша увидел одинокого фороха, маневрирующего меж торчащих штырей. Он был так же одинок и печален, как сам юноша, но, в отличие от беглеца, птица не брезговала напасть на одиночку. Увидев его, она звонко каркнула и бросилась на человека; тот даже отскочить не успел. Клюв вонзился в кожу. Кусок плоти с хлюпом начал отрываться от руки, которой защитился Стэцкий. Крик разнёсся по мосту, и раненый, испуганный человек второй рукой ударил по птице что есть мочи, и она, наконец вырвав кусочек, отлетела в сторону.
Кровь каплями оросила стальной мост, пропитанный коррозией. Человек стонал и ныл, прижимая рану, настолько больно, настолько обидно, что он упал на бок и сжался. Стэцкий поднялся вопреки воле и, крепко держась за кровоточащее запястье, поплёлся дальше.
Впереди очень кстати встретился стальной штырь, которым юноша отрезал часть штанов, в которых ещё недавно нежился в кровати. Куском ткани он ловко перевязал руку и затянул потуже, останавливая кровотечение. «Конструкция меня ненавидит…»
Мост закончился сектором, похожим на тоннель. Здесь шумно текла грязная зелёная река с приторным металлическим запахом. В воде не было намёка на какую-либо живность. Откашлявшись от слёз и постанывая от боли, он пошёл вверх по реке, надеясь… да не на что, не надеясь…
Слёзы текли от боли, горечь от обиды не отступала. Хотелось есть, хотелось пить, спать. Шарлотта рассказывала, что когда умираешь, то больше ничего не хочется, но умирать страшно, очень страшно...
Юноша брёл вверх по реке, и его ноги вскоре устали. Он шёл час, два, и не знал, когда это закончится, где хотя бы выход из этой громадной трубы с водой. Глаза слипались, и вот мысли о том, чтобы вернуться, одна за другой заполнили сознание. Это стало мечтой, единственным, что сейчас принесёт счастье. Он был готов на всё, хоть всю жизнь лечить людей и не покидать стен поселения.
Мысли туманились, он слышал крики поселения, все тогда хотели, чтобы он ушёл, просто не говорили об этом. Галлюцинации стали почти осязаемыми, он видел в закрытых глазах маму, Месса, Йоргена. Сев у стенки, измазанный грязью юноша сжал голову между коленями и попытался отогнать мысли о родных и близких. Они делают больно. Хочется домой, хочется обратно. Слёзы вновь выступили, и Стэцкий заливая тоннель скулежом уснул.
Проснулся юноша вновь от кошмара, не такого страшного, как тот, что был в поселении; он даже не мог его вспомнить. Поднявшись, он огляделся: неужели это тоже сон? Постучав по голове, Стэцкий зажмурился, но, открыв глаза, всё ещё видел возвышающиеся стены трубы, по которой с плеском текла вода. Слёзы кончились, откашлявшись, он лишь сморщился и пошёл дальше. Ядовитый воздух жёг лёгкие, час за часом Стэцкий вдыхал испарения, что скоро должны были превратить его горло в такую же ржавую трубу.
Наконец справа показалась дыра, слева был тоннель. Дыра никуда не вела, шагнув в неё, можно было отдаться лишь бездне. Юноша встал на край с пустым лицом и всмотрелся туда, мысли метались одна за другой, сердце билось, и он поднял ногу, надеясь, что кто-нибудь его толкнёт. Ничего не произошло, он стоял так минуту, прежде чем в страхе отпрянул оттуда. Слёзы вновь выступили, он был слаб даже для того, чтобы покончить с собой и своими страданиями.
Пройдя в узкий тоннель, изгнанник смотрел в пол. Рот высох, живот урчал, а ноги изнывали и молили об отдыхе. Шаг за шагом тело шло по тоннелю с белыми каменными стенами, пока, очередной раз громко всхлипнув, Стэцкий не услышал резкий шум камня сзади себя и от страха не упал ничком. За спиной были несколько внезапно выросших штырей хорошей формы, они будто капкан исходили от одного шарнира – стержневого ежа, похожего на дикобраза со спиной, высекающего их. Юноша молча отполз с выражением ужаса, а недовольный собой ёж оторвался от своей же ловушки и уполз в сторону реки.
Тоннель выходил в другой многоуровневый сектор, правда, спуска у него не было, и ближайшая земля была в трёх метрах ниже. Мешкая, Стэцкий аккуратно начал спускаться, но сорвался, глухо ударившись о металл. Кости ныли, всё тело кричало от боли. Сверху налетел форох, вновь желая кусочек человека. Услышав карканье, Стэцкий сжался, уже готовый отдать своё тело ему, но как только птица подлетела к человеку, тот забрыкался, нечаянно ударив ногой по пернатой, и та, злобно каркая, улетела восвояси.
Тело и душа медленно умирали, слёзы кончились, и он полз уже, лишь желая покончить со всем этим. Потратить последнюю энергию и освободится от боли. Площадка под телом хрустнула и обвалилась, юноша покатился, в конечном итоге упав на тонкий лист. Вновь шёл дальше почти вслепую, пока пыль оседала, на сухих глазах. Очередное падение на какую-то площадку, пролетев полтора метра. Глаза закрылись, разум рассеивался, и юноша вновь уснул, наверное, на этот раз навсегда…
— Эй! Ты живой там?! — Доносился голос во сне. Юноша не сразу узнал его, очень уж не хотелось его слышать.
— Вставай! Я отсюда вижу, как ты дышишь! — Крикнули вновь. Сон был туманным, но через чур реалистичным, и Стэцкий открыл глаза и осмотрелся. Справа и слева никого, значит, приснилось…
— Я здесь.
Стэцкий дёрнул головой вверх. Прямо над ним на длинной балке сидела на корточках фигура с рюкзаком. Выглядела знакомо, но как будто отдалённо.
— …Кто здесь? — Прохрипел измождённый беглец.
Фигура начала снимать рюкзак и рыться в нём.
— Далеко же ты забрался.
Достав куртку и штаны, он кинул их сверху Стэцкому, и те приземлились рядом.
— Жаль, что мой отец так с тобой поступил, — сказала фигура, и Стэцкий осознал, кто стоит над ним — Фицрой. — Это всё, что я могу для тебя сделать.
Фицрой сбросил противогаз, пакет из чернодревной бумаги и два альпинистских инструмента. Стэцкий смотрел на это, не понимая, неужели за ним пришли, чтобы спасти?
— Прости и меня, я должен был тебя предупредить. Прощай, — закончил он и, встав, исчез, будто призрак в темноте.
— «Подожди!» — Попытался крикнуть Стэцкий, но охрип от жажды. Фигуры и след простыл, и изгнанник вновь почувствовал себя один.
Он оглядел одежду, пакет, из которого вкусно пахла тёплая еда, и «клешни» — единственный способ передвижения и защиты. Противогаз — что убережёт от смерти хотя бы на несколько десятков часов. К нему пожаловала надежда, но лишь на минуту, чтобы отсрочить смерть.
Теперь он вновь наедине с Конструкцией. Одинокий живой в мёртвом мире. Одинокий и брошенный всеми.