Тишина была густой, как пепел, осевший после взрыва реальности. Рассвет наступал медленно, не спеша. Свинцовое небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в грязно-розовые и бледно-золотые тона. Не было привычной торжественности, только усталое пробуждение мертвого мира. Томас добрался до вершины холма и сел на плоский камень, холодный под ним. Здесь, наверху, ветер был сильнее, он выл в ушах, сметая на мгновения тяжелые мысли. Но они возвращались: руины Люмина, пустые тронные залы, отец... Кассиан... Королевства больше нет. Слова Леты висели в воздухе, неотвязные и страшные.
Вдруг рядом шуршанием камней нарушилась тишина. Томас вздрогнул, инстинктивно напрягшись, но тут же узнал фигуру. Далия. На лице не было обычной насмешливости или напряжения. Только глубокая усталость и что-то еще... задумчивость. Она молча подошла и села рядом на камень, не ближе, но и не дальше полуметра. Смотрела туда же, куда и он — на медленно разгорающийся, невзрачный рассвет. Ее дыхание сливалось с ветром.
— Не спится? — спросил Томас тихо, не поворачивая головы. Его голос звучал хрипло от недавнего молчания.
Далия покачала головой.
— Сны... какие-то обрывки. — Она замолчала, потом добавила: — А ты? Бежишь от кошмаров?
Томас усмехнулся без юмора.
— Скорее, пытаюсь их осмыслить. Наедине с этим... — Он махнул рукой в сторону пустынного, искалеченного пейзажа. — ...миром после конца.
Тишина снова натянулась, но не неловкая, а какая-то общая. Они сидели плечом к плечу с бездной потерь, и это странным образом связывало.
— Знаешь, — начала Далия неожиданно мягко, ее голос потерял привычную резкость, — я думала о словах Леты. О том, что она сказала вчера вечером. — Она повернула голову, и ее глаза встретились с его. В них не было привычного стального блеска, только глубокая, уставшая искренность. — Про то, что мы все здесь... последние. — Она усмехнулась. — И что без этих проклятых Каверн... мы бы никогда не встретились.
Томас смотрел на нее, завороженный этой незнакомой Далией — без брони цинизма, без оружия остроумия. Просто девушка, сидящая на краю пепелища мира.
— И даже сейчас, — она продолжила, ее взгляд скользнул по его лицу, по его усталым глазам, — когда всё рухнуло... когда мы сидим на этих проклятых камнях и не знаем, выживем ли до вечера... я почему-то... — Она запнулась, ища слова. — ...я почему-то даже рада, что мы встретились. Все. — Она снова посмотрела прямо на Томаса. И в ее глазах, впервые за все время их странного знакомства, вспыхнуло что-то теплое, хрупкое и невероятно уязвимое. — И ты. Особенно ты, Том.
Ее слова повисли в воздухе, смешавшись с шелестом ветра и первыми робкими лучами солнца, которые наконец пробились сквозь пелену и коснулись ее щеки, высветив золотистые пылинки на ресницах. Томас забыл дышать. Весь мир сузился до этого холма, до серого камня под ними, до ее темных, невероятно глубоких глаз, в которых отражался бледный рассвет и... он сам. Он не помнил, кто сделал первый шаг. Может, он протянул руку? Может, она наклонилась? Или это сделал ветер, подтолкнув их друг к другу? Расстояние между ними исчезло. Ее губы коснулись его — сначала неуверенно, вопросительно, как будто проверяя реальность этого мгновения среди всеобщего хаоса.
Потом мир взорвался тишиной, наполненной только биением их сердец, смешанным дыханием и шелестом ветра в волосах Далии. Ее губы были мягче, чем он мог представить, и теплыми, несмотря на утренний холод. В них не было натиска или страсти — только невероятная, щемящая нежность и вопрос: Ты здесь? Я здесь. Мы живы? Томас ответил движением. Его рука осторожно коснулась ее щеки, пальцы вплелись в ее короткие, чуть растрепанные пряди волос у виска. Он чувствовал легкую дрожь, проходящую по ней, или, может, это дрожал он сам. Поцелуй углубился, стал увереннее, но оставался медленным, исследующим. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй признания. Признания в том, что посреди смерти и разрушения, вопреки всему, они нашли точку опоры. Друг в друге. В этом хрупком, невероятном моменте тишины перед новым днем борьбы.
Они разомкнулись так же естественно, как и сошлись. Глаза встретились — ее темные, все еще широко распахнутые, с остатками удивления и зарождающейся теплотой; его — синие, отражающие небо, в котором наконец занялось солнце. Ни слова не было сказано. Ничего не нужно было говорить. На их губах играли тени улыбок — робких, усталых, но настоящих. Рассвет, бледный и несущий неизвестность, заливал серый холм светом. Далия не отодвинулась. Она просто опустила голову ему на плечо, а он обнял ее, прижав к себе. Они сидели так, смотря на восходящее солнце над миром, которого больше не было, но в котором они, вопреки всему, нашли друг друга. И этот тихий рассвет на пепелище стал их первым общим утром.
Рассвет медленно заливал пепельный ландшафт мертвенным светом, но лагерь оживал. Мельхиор и Мира возились с остатками припасов, перетряхивая их, Лета, как обычно, молчаливо наблюдала. Антигона и Эсмена что-то обсуждали, склонившись над картами, извлеченными из «Скарабея» Дианы. Остальные просыпались, потягивались, и двигались медленно, как сомнамбулы.
На вершине холма, где рассвет поймал Томаса и Далию в объятия, ничего не изменилось. Теперь, однако, с того места доносился смех. Не злой, не истеричный, а теплый, легкий, как ветерок. Это был редкий, драгоценный звук в этом мире безмолвия и пепла.
Эридан увидел Томаса и Далию. Они возвращались, держась за руки, их лица светились. Встречали рассвет. Любили. Жили. Эридана кольнуло что-то в груди. Не зависть. Не сожаление. Скорее, болезненное узнавание.
Увиденное заставило его вспомнить тот сон. На миг ему показалось, что в волосах Томаса и на щеке Далии, словно пыльца, переливаются те самые упавшие на землю звезды... Мечты, в этот мертвый мир.
Он сглотнул, отгоняя это наваждение, и шагнул вперед, собираясь окликнуть вернувшихся, но остановился. Ему вдруг не хотелось нарушать этот хрупкий момент, этот крошечный островок жизни среди руин. Пусть живут. Пока могут. И тут, сбоку, шаги Леты в гулкой тишине. В руках она держала что-то похожее на кружку дымящегося питья.
– Это чай из остатков трав...
Эридан кивнул, не говоря ни слова. Он взял кружку. И попивая напиток он продолжал смотреть на рассвет – на то, как эти двое подались чувствам.
– Далия и Томас... - в этот момент Лета не сдержалась, – это и есть жизнь.
– Но странно..
Лета огляделась, брови ее нахмурились:
– Странно? – она внимательно посомтрела на мужчину. – Любовь непрерывна, выходит за рамки измерений. В контексте любви время перестает существовать. Любовь воспринимает время непрерывно и субъективно... Любовь – это поток, чувство, которое не разбивается на отдельные части. Это постоянное присутствие, фон, на котором все происходит. Даже в разлуке чувство связи может оставаться цельным, не разорванным на кусочки. Для любящих время течет иначе. Минуты свидания могут ощущаться как мгновения, а часы разлуки – как вечность. Влюбленность может "остановить время". Глубокое чувство связывает прошлое, настоящее и будущее в единое целое. Любовь искажает объективное, дискретное время, делая его текучим и изменчивым. Сильная любовь может создавать ощущение вечности, выхода за пределы обычного течения времени. Она принадлежит к сфере чувств и смыслов, которые не укладываются в секунды и минуты. В этом смысле любовь "владеет" своим особым, недискретным временем – временем переживания, длительности чувства, а не отсчета секунд.
Она произнесла эти слова тихим, ровным голосом, глядя куда-то сквозь камни и пепел, на тени прошлого, и на узоры будущего. Её речь, обычно такая чёткая и лаконичная, зазвучала как заклинание. Что-то в её голосе, в её словах, в самом этом проявлении иррациональности, тронуло Эридана. Это была квинтэссенция того, что он так долго отрицал. Признание, что мир не сводится к мести, войне и выживанию. Что в нем есть место чему-то еще. Но что-то пошло не так. Закончив говорить, Лета вдруг вздрогнула. Лицо ее исказилось. Она схватилась за висок, и из ее носа тонкой струйкой потекла кровь.
– Лета! – Эридан как-будто испугался, но голос сохранял спокойствие.
Он подхватил ее под локоть, чувствуя, как дрожит ее тело. Она ничего не ответила, лишь судорожно глотнула воздух и закрыла глаза. Эридан, не раздумывая, рывком сорвал с себя плащ и прижал его к ее лицу, пытаясь остановить кровь. Сорвал жестко, не церемонясь.вытер рукавом рубашки кровь. Кровь, ярко-алая на темной ткани, сочилась сквозь пальцы Эридана. Эридан, нахмурившись, внимательно вгляделся в ее лицо, пытаясь прочесть, понять. Что мучило эту женщину? Какую ношу несла она в своем разуме? Какую боль видела в чужом будущем?
Напряжение висело в воздухе, как густой туман. Все понимали, что у Леты случилось нечто большее, чем просто внезапное недомогание. Ее связь с будущим, ее дар или проклятие, давал сбои. И это пугало. Эсмена, осторожно ступая, приблизилась к Эридану и Лете. В ее руках была фляга с водой. Она протянула ее Князю, стараясь не смотреть на кровь на его рукаве.
– Господин Эридан, – тихо произнесла она, – вот вода. Лете нужно умыться.
Эридан кивнул, принимая флягу. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плескалась тревога. Он наклонился к Лете, придерживая ее одной рукой.
– Лета, – его голос звучал мягче, чем обычно, – умойся. Станет легче.
Лета открыла глаза. В них еще читалась растерянность, но постепенно возвращалась ясность. Она кивнула и приняла флягу. Осторожно, стараясь не касаться руки Эридана, она плеснула немного воды на лицо. Холодная влага помогла прийти в себя. Она умыла лицо, смывая остатки крови. Потом отдала флягу Эридану.
– Спасибо, – прошептала она, ее голос был слабым.
Эридан, не говоря ни слова, ополоснул водой свои руки, испачканные кровью Леты. Вода смыла алые следы, но не тревогу, что поселилась в его душе. Он знал, что Лета не просто видит будущее. Она чувствует его, проживает его. И то, что она увидела сейчас, было невыносимо.
– Возьмите, господин Эридан, – Эсмена снова протянула руку, на этот раз с чистой тряпкой. – Вытритесь.
Он снова кивнул, благодаря
– Со мной все в порядке, – произнесла Лета, стараясь говорить твердо. – Я ничего не видела, но... Странное чувство...
Ее слова не убедили никого. Но никто не стал расспрашивать. Все понимали, что Лета расскажет только то, что посчитает нужным. И что сейчас ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Томас и Далия, наблюдавшие за происходящим издалека, подошли ближе. В их глазах читалось сочувствие и беспокойство.
***
Палящее солнце выжигало остатки влаги из тел, и каждый час, проведенный в этой безжизненной пустыне, казался вечностью. Идти становилось все труднее. «Скарабей» Дианы, пусть и приспособленный к перевозке, скрипел и стонал, как старый умирающий зверь.
Несколько часов они двигались вперед, спотыкаясь о камни и проваливаясь в песок. Они не встретили ни души. Ни признака жизни. Только жара и безмолвие.
Наконец, Мельхиор скомандовал остановку. Нужно было дать людям и животным немного отдохнуть и пополнить запасы воды, которых оставалось все меньше. Все попадали на землю, как подкошенные, жадно припадая к флягам.
Эсмена, сидя в тени "Скарабея", тревожно оглядывалась по сторонам. Ее пальцы нервно перебирали складки платья.
– Что-то не так, – прошептала она, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо. – Я чувствую… тревогу. Какую-то… плотность в воздухе.
Эридан, услышав ее слова, нахмурился. Ему самому становилось не по себе. Тяжесть давила на грудь, как будто воздух вокруг стал гуще и плотнее.
Он встал и огляделся. Горизонт был чист. Никаких признаков опасности. Но его инстинкты кричали об обратном.
Внезапно Леон вскрикнул. Он схватился за руки, глядя на них с ужасом. Звездочки под его кожей забегали, как перепуганные зверьки, вспыхивая и гаснув.
– Что происходит, Леон? – Далия подскочила к нему, пытаясь успокоить.
Но прежде чем Леон успел ответить, земля содрогнулась. Прямо из-под их ног, с оглушительным треском, разверзлась Каверна. Не просто трещина в ткани мира, а зияющая бездна, из которой хлынула тьма. Одновременно с этим из земли, словно черные клыки, выросли огромные шипы, сотканные из сгустков темной энергии. Все произошло настолько внезапно, что никто не успел среагировать. Ударная волна от взрыва Каверны и появления шипов отбросила всех в разные стороны, словно тряпичных кукол. Леон, Далия, Томас, Эридан, Лета, Антигона, Эсмена, Мира, Диана, Мельхиор – все разлетелись в разные стороны, сбитые с ног чудовищной силой. Земля вокруг превратилась в хаос. Песок вздымался в воздух, камни летели во все стороны. Черные шипы, как гигантские иглы, пронзали воздух, оставляя за собой шлейфы темной энергии. Попытки защититься были тщетны. Шипы, сотканные из чистой энергии, проходили сквозь лунные щиты Антигоны, сквозь звездные барьеры Леона, сквозь магические плетения Эсмены. Они проходили сквозь их тела, причиняя невыносимую боль. Казалось, что само пространство восстало против них, желая уничтожить их всех. Крики боли и отчаяния разнеслись по пустыне, заглушая вой ветра и грохот разверзающейся Каверны.
Пустыня молчала, упиваясь своей победой. Солнце, беспощадное и равнодушное, продолжало палить, не обращая внимания на разбросанные по песку тела. Леон лежал ничком, лицом в песок, сквозь пальцы сочилась кровь, окрашивая сухую землю багрянцем. Звездочки под кожей почти погасли, оставив лишь слабые мерцающие отблески боли. Далия, отброшенная дальше всех, лежала неестественно вывернувшись, ее волосы разметались по песку, словно траурная вуаль. Кровь медленно пропитывала ее одежду, смешиваясь с пылью и создавая зловещий узор. На ее губах застыла гримаса ужаса.Томас лежал на спине, глядя в бездонное небо невидящим взглядом. Золотистый свет, обычно окружавший его, исчез. На его груди расплывалось багровое пятно, медленно, но верно поглощая остатки жизни. Эридан лежал на боку, стиснув зубы. Фиолетовая энергия, обычно бурлившая вокруг него, теперь лишь слабо мерцала, словно догорающий уголек. На его рукаве, словно печать поражения, алела кровь. Лета лежала неподвижно, ее бледное лицо казалось еще бледнее на фоне темного песка. Кровь тонкой струйкой стекала из уголка ее рта, словно последние слова пророчества, так и не сказанные. Антигона лежала рядом с Эсменой, пытаясь защитить ее своим телом. Кровь сочилась из ран на ее руках, окрашивая лунный свет, еще мерцавший на ее щите, в зловещий оттенок. Эсмена лежала без сознания, ее лицо исказилось от боли. На ее одежде расплывалось багровое пятно, словно вода, отравленная тьмой.
Мира и Мельхиор лежали рядом, держась за руки. Кровь смешивалась с песком, превращая его в липкую, темную массу. В их глазах, обращенных друг к другу, читалась любовь и прощание. Диана лежала под обломками «Скарабея», раздавленная и изувеченная. Кровь текла из-под обломков, пропитывая песок и окрашивая его в цвет заката.
Пустыня молчала, словно хищник, насытившийся своей добычей. Только ветер шептал среди камней, словно оплакивая погибших. Кровь на песке, словно алые цветы, расцветала на могиле их надежд.