Корона из пепла

Рассвет едва пробивался сквозь плотный слой свинцовых облаков, окрашивая двор монастыря в серые, размытые тона. Воздух был влажным и холодным, пахнущим сырой землей и пеплом, застрявшим в трещинах камней. Лета сидела на краю колодца, ее светлая туника казалась призрачной в тусклом свете. Она просто сидела, устремив ледяные голубые глаза на восток, где должно было быть солнце. В руках она бессознательно перебирала засохший стебель иссопа – вчерашнее напоминание о крошечном уюте.

Тихие шаги нарушили утреннюю тишину. К колодцу подошли Антигона и Эсмена.

— Эту песню… — начала Антигона, ее голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной резкости. Она остановилась в шаге от Леты, не садясь. — Наша мама… она пела нам такую же. Когда мы были маленькими. Перед сном. – Она перевела взгляд на Эсмену, ища подтверждения.

Эсмена кивнула, обхватив себя руками от утреннего холода.

— Да. «Луна-мать, взойди высоко…» — она тихо пропела первую строчку, и голос ее дрогнул. — Она учила нас чтить Деву Луны. Говорила, что ее свет – это порядок в хаосе, проницательность во лжи… - Эсмена замолчала, ее взгляд упал на мутную воду в колодце.

Лета медленно повернула к ним голову. В ее глазах не было удивления, лишь глубокое, понимающее внимание. Она ждала. Антигона сделала шаг вперед, ее скулы напряглись. Говорить было тяжело, но слова рвались наружу, как гной из старой раны.

— Он… Эридан… ему было шестнадцать. Его первый самостоятельный рейд как Князя Луны на убежище Ковена. Там… там были мы, наша мать, другие... Он был яростный. Уверенный. Как стальной клинок. Его Светоносцы… они не спрашивали, не разбирались. Они подожгли вход…

Эсмена закрыла глаза, как будто пытаясь отгородиться от картин, всплывающих в памяти.

— Мама… она толкнула нас в дальний угол, под каменную арку и встала перед нами. – Голос Эсмены стал шепотом. — Она подняла руки… и создала щит. Из последних сил. Из самой своей жизни. Лунный свет… такой плотный, белый… Он держался, пока не рухнула крыша, отрезав нас от огня… и от нее. – Слеза скатилась по ее щеке, оставив чистую дорожку на запыленной коже. Антигона продолжила, глядя куда-то поверх головы Леты, в серое небо:

— Он нашел нас потом среди развалин и пепла. Он смотрел на нас… а в его глазах… - Она искала слово. — …было не торжество. Было… потрясение. Пустота. И какая-то страшная решимость. Он вытащил нас... не бросил нас стражникам.. . забрал во дворец... Сказал… что теперь мы его ответственность.

— Он назвал нас Волкерами, — добавила Эсмена тихо. — Дал кров, еду, обучение. Относился… строго... Но не жестоко... Как к… Как к младшим сестрам. Или… дочерям...

Тишина повисла тяжелая, насыщенная болью и сложной благодарностью. Лета молчала, ее лицо оставалось непроницаемым, но в глубине ледяных глаз что-то шевельнулось – признание чужой, но знакомой боли утраты и долга.

— Но вы помните, — наконец проговорила Лета, ее голос был низким, без осуждения. — Помните мать. Помните ее веру. Чему она учила вас чтить. Но это просто колыбельная, котоаря чудом не была вытеснена из памяти народа. Если вы ищите союзника в своей вере, то не по адресу. Но я никому не скажу, можете быть спокойны.

Антигона и Эсмена стояли перед ней, их лица – смесь недоверия и болезненного любопытства после услышанного. Антигона хоетла что-то сказать, когда тяжелые шаги раздались на каменных плитах.

— Антигона. Эсмена. — Голос Эридана прозвучал как удар наковальни в тишине. — Оставьте нас.

— Господин, мы... — начала Антигона.

— Сейчас. — Эридан не повысил голос, но в нем была сталь, не терпящая возражений. Его фиолетовые глаза, холодные и усталые, скользнули по девушкам. —Скоро все начнут просыпаться, надо помочь собрать запасы.

Эсмена потянула Антигону за рукав, ее взгляд был предостерегающим. Антигона закусила губу, бросила на Лету последний яростный взгляд и, фыркнув, резко развернулась. Эсмена последовала за ней, тихая, как тень.

Эридан подошел к колодцу, прислонился спиной к холодному камню рядом с Летой

— Иногда мне кажется, что если мы встретим Элину, то они предадут меня без раздумий, — начал он, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная, сухая усмешка. — Они о Деве Луны тебя справшивали?

— Их можно понять с таким детством... — ответила она ровно, но в голосе зазвенел знакомый ледяной сарказм. — Мать умерла за идеалы, а теперь вся их жизнь – охота на призрак восьмивековой давности. Героический труд.

— Призрак, — Эридан фыркнул. Он поднял руку, разглядывая свои пальцы, где слабо пульсировала фиолетовая искра. — Чей след я видел в каждом обожженном селе? В каждой жертве ритуала, где кровь лилась под знаком ущербной луны? Чей почерк был на каждом акте жестокости, прикрытом магией, которая должна нести порядок и проницательность? — Он опустил руку, повернулся к ней. — Ты хранишь знания, Лета, скажи, как можно верить в Деву Луны как в благословенную, когда ее первым и величайшим деянием было предать и убить собственную сестру – Солнце, давшее нам жизнь?

Лета наконец посмотрела на него. Ее голубые глаза были бездонными и усталыми.

— Допустим, она существовала. Допустим, все легенды – правда, а не удобная ложь победителей. — Ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Допустим, она жива где-то в тенях, как ты веришь. — Она наклонилась чуть ближе. — Ты правда думаешь, что ты, Эридан Волкер, со своей ненавистью и этой... фиолетовой яростью, — она кивнула на его руку, — сможешь ее победить? Ту, что, по твоим же словам, убила Деву Солнца? Ты – ее палач... или ее последняя жертва?

— Монстры из Каверн... — Он сделал паузу. — Они хвали Деву Луны, Лета. И звали Принца Ночи. Они звали их. Как будто... ждали. Или приветствовали.

- Или хотели сразится с ними?!

Рассвет разливал по небу над монастырем бледное золото, окрашивая каменные стены в теплые тона. Ночной холод еще цеплялся за плиты двора, но лучи уже касались края колодца, где сидела Лета. Тишина после его слов о криках Каверн висела тяжело, насыщенная невысказанными вопросами. Лета вздохнула, звук был едва слышен в утренней тишине.

— Опустим на время твою Девочку-Злодейку и ее призрачного Принца, — сказала она, ее голос звучал ровнее, но все еще устало. — Ты пришел ко мне не для философских дебатов о древних предательствах. О чем ты хотел поговорить, Эридан?

Эридан медленно повернул к ней голову. Его фиолетовые глаза в утреннем свете казались темнее, глубже.

— О порядке, — ответил он просто. — Мы – не толпа беженцев в поле. Было бы правильно определить, кто принимает решения, когда грянет гром.

Лета смотрела на него несколько секунд, ее взгляд был пронизывающим, как всегда. Потом уголки ее губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку, но лишенном обычного сарказма?

— Выбрать? Эридан, ты уже выбран. Тот, кого слушают, даже когда не хотят. Тот, кто ведет, даже когда путь ведет в ад. Ты можешь не просто назвать себя лидером этой группы – ты можешь назвать себя Белым Королем. Прямо сейчас. Томас тебя поддержит, а мальчишка... У него нет сил оспорить тебя – ни магических, ни волевых.

Лета замолчала, давая словам осесть. Эридан не шевелился, его лицо было каменной маской. Только мышца на скуле напряглась.

— Мы все прекрасно понимаем, — продолжила Лета тише, но ее голос стал жестче, — что Люмин – пепел, что Белое Королевство, каким мы его знали – история, что мы, возможно, последние люди, последние носители благословений, последние осколки того мира, что селение Темного ковена, к которому нас ведет Мельхиор, может быть таким же мертвым пеплом, как и все остальное.

Она посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было вызова. Была холодная, беспощадная констатация реальности постапокалиптического утра. Эридан молчал.

Тихий утренний гул стоял во дворе монастыря. Солнце, поднимаясь выше, гнало остатки ночного холода, золотя каменные плиты и древние стены. Воздух пах пылью, травой и напряженной собранностью.

Спустя час все проснулись и тишина монастырского двора нарушил шелест перекладываемых вещей. Бледное утро заливало двор холодным светом, не принося тепла. Воздух пах пылью веков и горечью потерь. Мельхиор и Мира молча перетряхивали потрепанные рюкзаки у стены. Мельхиор ворчал, проверяя вес скудных припасов – сухарей, тряпицы с солью, обрывков веревки. Мира грубо встряхивала свой мешок, выбивая пыль, ее лицо было угрюмым. Антигона сидела на обломке колонны, мрачно уставившись в пространство. Эсмена стояла рядом, положив руку ей на плечо, что-то тихо говоря. Взгляд Эсмены был прикован к Эридану, который, прислонившись к стене у колодца, курил, глядя в пепельное небо. Леон и Лидия работали у колодца. Леон, стиснув зубы, крутил скрипучую лебедку. Лидия держала под потоком воды последнюю потертую флягу. Тень от пережитого лежала на ее лице, делая черты острыми. Далия сидела на низком парапете, балансируя на краю, ее хищный взгляд скользил по двору, отмечая каждого.

Томас копался в нише полуразрушенной кладовой. Руки ворошили груду тряпья, сдвинутых камней, рассыпавшейся штукатурки. И вдруг пальцы наткнулись на что-то мягкое. Он вытащил маленький, истончившийся бархатный мешочек темно-синего цвета. Внутри что-то звякнуло.

Развязав стягивающий шнурок, он высыпал содержимое на ладонь. Несколько пар очков. Разных – круглые в тонкой оправе, квадратные в роговой, большие, похожие на консервы. Все в пыли, некоторые с трещинами. Взгляд Томаса нашел Диану. Она стояла чуть поодаль, пытаясь разглядеть что-то в своем блокноте. Она щурилась, поднося страницу почти к носу.

Томас подошел, слегка запинаясь.

— Диана, — он протянул мешочек и открыл ладонь с находкой. — Нашел тут... в кладовке. Видел, твои очки... разбиты. Может, здесь что-то подойдет? Хоть временно.

Диана оторвалась от блокнота, удивленно подняв бровь. Она молча взяла мешочек, пальцы с привычной точностью перебрали очки. Примерила маленькие круглые – сняла. Взяла квадратные в роговой оправе. Поднесла к глазам, посмотрела на блокнот, затем вдаль, на арку ворот. Почти незаметно кивнула.

— Эти, — сказала она просто, указывая на выбранные. —Спасибо, Томас. —Новые очки сели на переносицу увереннее, делая ее строгий взгляд чуть мягче. — Очень своевременно.

Далия, наблюдая с парапета, не смогла сдержать теплую, чуть хрипловатую усмешку.

— Ох, Томас, — ее голос прозвучал звонко в утренней тишине. — А ты милашка.

Томас покраснел, но улыбнулся Диане, которая лишь едва тронула оправу новых очков, игнорируя Далию.

— Пустяки, Далия, — он смущенно махнул рукой. — Просто... заметил. Моя мама тоже очки носила, она всегда говорила, что без них мир... — Слова застряли в горле. Улыбка сползла с его лица, как маска. Он резко опустил голову, уставившись на бархатный мешочек в своей руке. Пальцы сжали ткань так, что костяшки побелели. Моя мама... носила... Словно камень свалился в тихий пруд памяти – всплеск, а потом черная глубина. Она мертва. Как все. Как Люмин. Как Отец. Как детство.

Далия увидела, как сгорбились его плечи, как замер. Ее собственная улыбка погасла мгновенно, оставив лицо внезапно серьезным, почти суровым. Легкая насмешка, попытка разрядить обстановку – обернулась жестоким уколом в самое незажившее. Не только ему. Она резко отвела взгляд, уставившись на свои сапоги. Ее пальцы сжали край парапета. Внезапная тишина вокруг Томаса была громче любых слов – гулкое эхо общей, невысказанной потери. Они все носили в себе такие осколки прошлого, готовые вонзиться в самое неожиданное мгновение.

Томас так и стоял, сжав синий бархат, пока Лидия не позвала его помочь донести фляги. Он вздрогнул, сунул мешочек в карман и пошел, не поднимая глаз. Утренний свет в монастырском дворе вдруг показался слишком резким, слишком беспощадно освещающим их утраты.