Серебристый свет под Куполом мерцал в своем дневном цикле, когда Рита с легкой улыбкой подошла к Лете, копавшейся в скромной сумке с уцелевшими принадлежностями.
— Проснулся еще один, — сообщила сестра милосердия, ее голос звучал облегченно. — Леон. Чувствует слабость, но в сознании. Узнает, задает вопросы.
Лета лишь кивнула, не поднимая глаз. Облегчение? Да, конечно. Каждый выживший был важен. Чуть позже, проходя по широкому коридору из камня и серебристых инкрустаций, Лета случайно стала свидетелем сцены. Дверь в одну из палат была приоткрыта. Внутри стоял Леон. Бледный, с тенью пережитого кошмара в глазах цвета темного янтаря, но уже на ногах. Его осанка, даже в простой белой рубахе и темно-синих штанах Засеки, выдавала происхождение, но сейчас в ней читалась лишь напряженная тревога. Перед ним, спокойная и профессиональная, стояла Рита. Именно она объясняла, ее голос был ровным и успокаивающим:
— …и поэтому, Леон, мы просим пока соблюдать покой. Лунное Целебное Благословение творит чудеса, но требует времени. Ваши спутники… — Рита сделала небольшую паузу, — Лидия Волкер жива. Это главное. Но ее состояние… глубокое. Пробуждение задерживается. Ей нужно особое время и забота Благословения.
Леон слушал, сжав кулаки.
— Я должен видеть ее. Сейчас, — его голос был хриплым, но твердым. Не приказ принца, а мольба человека.
Рита мягко кивнула, ее опыт позволяла ей понимать такую боль.
— Конечно. Я проведу вас к ней. Но помните – тишина и покой сейчас для нее важнее всего.
Лета отвернулась и пошла дальше, к Архиву, который Симон разрешил ей изучить.
Ритуал Леона стал частью ландшафта Серебряной Засеки. Каждое утро его видели в саду под Куполом. Он двигался медленно, еще не оправившись до конца, но с сосредоточенным видом. Его взгляд выискивал среди серебристой листвы и голубых оттенков нежные цветы: крошечные белые звездочки, бледно-голубые колокольчики, веточки с мелкими бутонами, похожими на жемчужины. Он срывал их аккуратно, складывая в скромный, но тщательно подобранный букет. Затем он приходил в палату Лидии. Лета, направляясь или возвращаясь из Архива, иногда видела его в дверном проеме или через приоткрытую дверь. Он сидел на стуле у кровати, держа за руку неподвижную, бледную Лидию. Он не говорил. Просто сидел. Молчаливая стража. Его взгляд, устремленный на ее лицо, был полон такой немой агонии и страха, что Лета, привыкшая к анализу и сдержанности, каждый раз ускоряла шаг, чувствуя неловкость вторжения в эту боль. И каждый день у изголовья Лидии появлялся свежий букет – хрупкое напоминание о жизни и заботе в этом убежище под вечным серебристым светом.
Пока Леон дежурил у постели Лидии, Лета находила спасение в Архиве Серебряной Засеки. Анфилада каменных залов, стеллажи до потолка, наполненные мудростью веков. Пахло пылью, древней бумагой, воском и сладковато-металлическим оттенком лунного камня.
Здесь, за широким каменным столом под голубоватым светом шара, Лета теряла счет времени. Ее интересовали не просто хроники Засеки. Она требовала древнейшее. То, что, как пояснил старый хранитель архива (его серебряное кольцо на массивной цепочке казалось древнее скал), было вывезено первыми беженцами из Люмина столетия назад, сразу после падения Элины и Принца Ночи.
— Осколки мира до бури, — прошептал старик, с благоговением касаясь потрепанного кожаного переплета. — Когда истина о Солнце и Луне была, возможно, иной… или куда страшнее.
Но за несколько дней Лета не нашла ничего нового, что было бы неизвестно науке Белого королевства.
Серебристый свет под Куполом казался чуть ярче утром следующего дня, когда в Засеке случилось маленькое чудо. Как будто само Лунное Благословение, накопив силы, решило отпустить еще несколько душ из своих целительных объятий.
Первой очнулась Лидия. Леон, как всегда, сидел у ее постели, держа ее руку и глядя в окно на вечный серебристый сад, когда почувствовал слабое движение пальцев в своей руке. Он замер, не веря. И увидел, как длинные ресницы княжны дрогнули, а потом медленно поднялись, открывая глаза цвета темного аметиста – туманные, растерянные, но живые. Слезы хлынули по щекам Леона, прежде чем он успел их сдержать. Он не говорил, не мог. Просто прижал ее руку к своему лбу, дрожа всем телом. Рита, появившаяся словно по волшебству, с улыбкой утирала слезы и Лидии, и Леона, мягко объясняя, где они и что случилось. Слов не было нужно. Важно было только то, что Лидия смотрела на Леона, и в ее слабом взгляде теплилось узнавание и глубокая, безмолвная благодарность.
Вслед за Лидией, словно по цепочке, пробудились Эсмена и Антигона. Сестры, хоть и ослабленные, проснулись с воинственной готовностью, сразу спросив об Эридане. Узнав, что он еще спит, их лица омрачились, но стойкость не покинула их. Они держались вместе, как всегда, их связь витала в воздухе почти осязаемой нитью.
Позже к ним присоединились Диана и Мира. Их пробуждение было менее драматичным, но не менее радостным для Далии, которая крепко обняла своих бойцов. Мельхиор пришел в себя последним из этой группы. Последним, если не считать Эридана.
Лета стояла в саду под Куполом, но не собирала цветы, как Леон. Она смотрела на причудливые серебристые листья, на бледно-голубые колокольчики. Тихие шаги заставили ее вздрогнуть. Это была Далия.
—Это же хорошо, да, то, что с нами происходит здесь?
Лета не ответила сразу. Она повернулась к Далии. И в ее глазах, обычно таких спокойных и аналитических, Далия увидела то, что заставило ее сердце сжаться: глубокую, немую боль. Ту самую, о которой она говорила Томасу.
— Хорошо, — наконец произнесла Лета, и ее голос звучал чужим, сдавленным. — Очень хорошо. — Она посмотрела куда-то мимо Далии, в сторону здания лазарета.
Она замолчала. Губы ее дрогнули. Далия молча ждала, зная, что Лете нужно время. Она видела, как Лета борется с чем-то внутри, со своей железной самодисциплиной.
— Далия... — имя прозвучало как признание поражения. Лета опустила глаза на свернутый свиток в руках. —Почему он...?
Ее голос сорвался. Она подняла голову, и теперь в ее глазах стояли не просто боль, а отчаяние, которое Далия видела лишь раз – при их первой встрече.
— Все просыпаются, Далия! — прошептала Лета, и в шепоте слышалось нарастающее отчаяние. — Все! Он не просыпается. Десять дней... больше! Почему он... застрял? Что если он никогда не вернется?
Это была боль женщины, боящейся потерять человека, чье имя она даже не решалась произнести вслух.
Далия шагнула вперед и, не говоря ни слова, обняла Лету. Крепко, по-сестрински. Далия просто держала ее, пока Лета тихо плакала в тишине сада под вечным серебристым светом. Тень от купола казалась длиннее и холоднее, чем когда-либо.
Тишина в Серебряной Засеке ночью была иной. Серебристый свет из шаров в коридорах тускнел до глубокого, бархатисто-синего свечения, похожего на лунную полночь под толщей чистейшего льда. Тени становились длиннее, мягче, а воздух – прохладнее и звонче. Лета шла по пустынным каменным переходам, ее шаги, обычно бесшумные, сейчас отдавались глухим эхом. На ней было то самое голубое платье, но поверх – легкая шаль того же оттенка, выданная Ритой.
Она остановилась у двери палаты Эридана. Рука дрогнула, прежде чем толкнуть тяжелое дерево. Внутри царил полумрак, освещенный лишь одним небольшим лунным шаром в нише, отбрасывавшим призрачные блики на стены и неподвижную фигуру на кровати.
Эридан лежал так же, как и все эти дни. Бледный, но дышащий ровно. Его резкие, обычно такие напряженные черты лица сейчас казались удивительно спокойными, почти безмятежными. Только глубокие тени под глазами говорили о долгом, неестественном сне.
Лета подошла медленно. Она не села, осталась стоять у изголовья, глядя вниз на его лицо. Грусть сейчас накрыла ее с новой силой, смешанной с гнетущим чувством беспомощности.
— Странное время, — прошептала она, ее голос был тихим, как шелест страниц в забытой библиотеке, и предназначался только ему, даже если он не слышал. — Я всегда знала.— Она сделала паузу, глотая ком в горле. — Просто знала.
Она протянула руку, словно желая коснуться его лба, но остановилась в сантиметре, сжав пальцы в кулак.
—Я... я впервые не знаю, что делать. Я предвидела многое, но... Впервые за долгие годы я абсолютно... бессильна.
Она замолчала, опустив голову. Казалось, тишина в палате сгустилась, впитав ее признание.
Эридан вновь стоял посреди бескрайнего поля. Цветы колыхались под теплым, ласковым ветром. Над головой раскинулось невиданное небо – густая бархатная синева, усыпанная мириадами звезд, таких близких и ярких, что казалось, до них можно дотянуться. И среди них, огромная, полная, сияющая холодным серебром, висела Луна. Не враждебная, не пугающая, а прекрасная и величавая.
Покой. Идиллия. Такого он не видел... никогда.
За спиной раздался смех. Легкий, как перезвон колокольчиков, но с ноткой глубокой, неизбывной печали. Он знал этот смех - его он уже слышал в предыдущем сне.
Он обернулся.
Она стояла среди цветов. Очертания фигуры были размыты лунным и звездным светом, словно сотканы из тумана и теней. Черты лица угадывались, но не фокусировались – лишь ощущение неземной, печальной красоты и мудрости, старше самых древних лунных циклов.
— Убил бы ты меня сейчас, Эридан? — спросил ее голос. Он звучал одновременно рядом и повсюду, как само небо. Вопрос был не обвинением, а констатацией, с легкой, горькой иронией.
ЭЭридан хотел закричать о своей ненависти, о клятве мести, о том, что Элина виновна во всем хаосе, во всех смертях. Но слова застряли в горле. Великолепие поля, звезд, Луны... оно парализовало его ярость. Оно задавало вопрос глубже, чем он мог осознать.
Призрачная девушка снова засмеялась. Ее печальный смех смешался с шелестом цветов на ветру.
— Пришло время. — Ее фигура начала растворяться, становиться прозрачнее, сливаясь со звездным светом. — Проснись...