В одной из общих гостиных под Куполом царила почти домашняя атмосфера. В большом камине, хотя настоящий огонь здесь, видимо, не разводили, мерцали и переливались голубовато-серебристые кристаллы, имитируя пламя и излучая мягкое тепло. Группа расположилась на низких диванах и креслах, обтянутых плотной тканью.
Мельхиор с блаженным видом потягивал что-то дымящееся из грубой глиняной кружки, растянувшись в кресле. Далия сидела на мягком пуфе, а Томас устроился у ее ног на ковре, его спина прислонена к ее коленям; она нежно перебирала его светлые волосы пальцами. Мира и Диана устроились рядом на диване, Мира скептически разглядывала вышивку на подушке, а Диана листала странную книгу в кожаном переплете, взятую с полки. Антигона и Эсмена сидели чуть поодаль, на полу, спиной к теплу «камина»; Антигона что-то тихо нашептывала сестре, та кивала, их плечи соприкасались.
— Интересное местечко, — развалившись, проговорил Мельхиор. — Еда странная, но сытная. И тишина... после Песчаного Зеркала и криков тех тварей – благодать. Я, конечно, торговал с ними на границе, но даже представить не мог, что тут так хорошо.
— Тишина обманчива, — не поднимая глаз от книги, заметила Диана. Ее голос был спокойным, но в нем прозвучала привычная аналитическая нотка. — Знаете, что вспомнилось? Одна книга, которую я когда-то везла контрабандой. Там про гостеприимный замок, где путников встречали как родных, кормили деликатесами, а потом... бац! – она щелкнула пальцами, – ...жертвовали в полнолуние какому-то древнему божеству под тем самым гостеприимным столом. Очень... душевно описано.
В гостиной повисла секундная тишина. Затем Далия фыркнула:
— Ты и здесь, под защитным куполом, все равно ищешь подвох? Расслабься. Если бы они хотели нас в жертву, давно бы зажарили, пока мы спали мертвым сном.
Томас тихо засмеялся, запрокинув голову и глядя на Далию снизу вверх:
— Она права. Хранитель Зари... он хоть и странный, но честный, мне кажется.
Далия улыбнулась ему, продолжая играть с его волосами:
— Да уж, жертвовать гостей после такого ужина... как-то нерационально. Хотя... — она подмигнула Диане, — ...если твоя книга права, предупрежден – значит вооружен.
Антигона тихо фыркнула, Эсмена лишь покачала головой с легкой улыбкой. Мельхиор рассмеялся и за ним рассмеялись остальные. Легкий смех прокатился по гостиной. Страшная шутка Дианы была скорее попыткой разрядить невидимое напряжение после слов Симона о пророчестве и «Белом Короле», чем реальным страхом. Здесь, в тепле и относительном покое, им всем хотелось верить в безопасность.
Напротив, на небольшом балконе, выходившем во внутренний двор с серебристыми деревьями под искусственным «небом» Купола, царила иная атмосфера. Леон и Лидия стояли у резной каменной балюстрады. Она все еще опиралась на него, но румянец начинал пробиваться сквозь бледность на ее щеках. Они молча смотрели на призрачно-красивый пейзаж, но тишина между ними была нежной, наполненной недавним чудом ее пробуждения и его ежедневным дежурством.
— Помнишь, как ты ненавидел лунные сады в Люмине? — тихо спросила Лидия, ее голос был слабым, но живым. — Говорил, что они мрачные и холодные.
Леон улыбнулся, глядя на ее профиль, освещенный серебристым светом.
— Помню. А ты говорила, что я просто не умею их видеть. Что в них есть своя таинственная красота. Как... в тебе. — Последние слова он произнес почти шепотом.
Лидия повернула голову, ее серые глаза встретились с его янтарными. В них светилась благодарность, нежность и что-то еще... трепетное. Леон не удержался. Он осторожно, боясь сломать хрупкий момент, наклонился и коснулся губами ее губ. Это был не страстный, а нежный, вопросительный поцелуй – первый за всю их долгую дружбу и недавнее сближение в огне катастрофы. Лидия ответила ему, ее губы были прохладными и мягкими. Это был миг чистой, хрупкой красоты среди хаоса.
Но когда они разомкнулись, и Леон, улыбаясь, хотел что-то сказать, он увидел, как выражение в глазах Лидии изменилось. Нежность сменилась тревогой, а затем привычной для Волкеров подозрительностью.
— Леон, — заговорила она быстро, ее голос потерял мягкость. — Ты слышал сегодня Симона? «Белый Король Эридан»... Он не поправил его толком! И этот взгляд... а Лета! Она сидела рядом с ним как... как его тень! Они... они вдвоем... — Лидия схватила его за руку, ее пальцы были холодными. — Леон, они могут узурпировать власть! Использовать это пророчество! Эридан всегда был амбициозен, а Лета... кто знает, что у нее на уме? Мы должны быть осторожны! Мы должны...
Леон смотрел на нее. Улыбка медленно сошла с его лица. В его глазах вместо тепла появилась усталость и... разочарование. Он мягко, но твердо высвободил свою руку из ее хватки.
— Лидия, — его голос был тихим, но ледяным. — Не превращайся в своего отца.
Эти слова прозвучали как пощечина. Лидия отпрянула, словно ее ударили. Ее глаза расширились от боли и непонимания. Орлан Волкер, ее отец, с его маниакальной подозрительностью к Эридану и всем, кто его окружал... Она ненавидела это в нем! И вот теперь Леон, только что поцеловавший ее, бросает ей это в лицо?
— Я... я не... — начала она, но Леон уже отступил от балюстрады.
— Отдохни, Лидия, — сказал он ровно, без прежней теплоты. — Тебе еще нужно набираться сил. И... подумай. Подумай, кому ты веришь больше: старым страхам и интригам... или тому, что у тебя перед глазами.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел с балкона, оставив Лидию одну в серебристом свете. Она стояла, прижав руку ко рту, по которому еще секунду назад скользнули его губы, а теперь горели от стыда и обиды. Слова Леона висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Эридан и Лета казались угрозой, но куда страшнее была тень отца, внезапно проступившая в ее собственных словах. Она отвернулась к призрачному саду, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Первый поцелуй обернулся горьким послевкусием предательства самой себя.
Серебристый рассвет заливал сад мягким, холодноватым светом. Воздух был напоен тонким, сладковато-металлическим ароматом странных цветов. Эсмена двигалась между грядками с серебристой листвой, осторожно срезая нежные бледно-голубые колокольчики и белые звездочки. Тихие шаги заставили ее вздрогнуть. Она обернулась и увидела Симона. Он шел неспешно, в своей простой белой рубахе и темно-синих штанах, серебряное кольцо на массивной цепочке поблескивало на груди. Его зеленые глаза смотрели на цветы с мягкой улыбкой.
— Прекрасный выбор, Эсмена, — сказал он, его голос был таким же спокойным, как всегда, будто вчерашний рассказ не перевернул мир гостей с ног на голову. — Колокольчики хранят тишину, а звездочки напоминают о далеких мирах. Они хорошо сочетаются.
Эсмена кивнула, смущенно опустив глаза на свой скромный букет.
— Спасибо, Хранитель Зари.
Они постояли молча, наблюдая, как свет играет на лепестках. Но напряжение в Эсмене было ощутимо. Она украдкой взглядывала на Симона, перебирала стебли в руках. Наконец, она набралась смелости, ее голос прозвучал тихо и робко:
— Хранитель... Симон? Можно я спрошу? Вы вчера говорили... об Элине. О ее изгнании. А... а Теневой Ковен? — Она произнесла название с привычной для уроженки Белого Королевства опаской. — В Люмине... так называют тех, кто ушел за Край Известного Мира, кто поклоняется... ей. Кто использует темную магию. Они... они здесь?
Симон повернулся к ней, его взгляд стал серьезнее, но не осуждающим.
— Теневой Ковен? — Он мягко покачал головой. — Нет, Эсмена. Те, кто основал Серебряную Засеку, кто следует путем Элины здесь, под нашим Куполом... мы не такие, какими вы на считали. Тот Ковен, о котором говорят в вашем королевстве... он искажение. Плод страха и невежества, посеянный после раскола. — Он сделал паузу, глядя на ее напряженное лицо. — Наше поклонение Деве Луне... оно не про жестокость и ненависть. Оно про любовь. Любовь к миру, который она помогала создавать. Любовь к мудрости ночи, к силе спокойствия, к защите тех, кто потерялся во тьме. Мы храним память о ней настоящей, а не о той, кого сделали изгнанницей и монстром.
Эсмена слушала, широко раскрыв глаза. Слова Симона звучали так непохоже на все, что ей вбивали в голову как только она оказалась в Люмине. Любовь? Защита? А не темные ритуалы и жажда власти?
— Моя мать... — прошептала она, глядя куда-то мимо него, в серебристую листву. — Она... она была жрицей Девы Луны. За это... за это она умерла. — Ее голос дрогнул, но слез не было. Только старая, зарубцевавшаяся боль.
Симон смотрел на нее, и в его зеленых глазах Эсмена увидела не жалость, а глубокое понимание и сочувствие, прошедшее через века.
— Я понимаю, — сказал он очень тихо. — Понимаю, через что пришлось пройти тебе и твоей сестре, знаю, какую тьму посеяли в ваших сердцах именем той, кто несла свет во мрак. — Он осторожно положил руку ей на плечо. — Но взгляни вокруг. Мы живем здесь, поклоняясь ей, многие века. И мы не прячемся в подземельях, не приносим кровавых жертв. Мы выращиваем сады. Храним знания. Лечим раны. Живем. И в основе этого – не ненависть к Солнцу или Белым Королям прошлого. А любовь к тому, что было создано двумя сестрами вместе. И надежда, что однажды истина восторжествует, а изгнание закончится.
Его слова, его спокойная уверенность действовали на Эсмену как бальзам. Она глубоко вдохнула, впервые за долгие годы чувствуя, как камень вины и страха, связанный с верой ее матери, чуть сдвинулся в ее груди. Именно в этот момент их взгляды случайно упали на дальний угол сада. Там, на каменной скамье, полускрытая свисающими серебристыми ветвями, сидела Лета. Она была погружена в чтение небольшого кожаного блокнота. Ее поза была сосредоточенной, брови слегка нахмурены, губы плотно сжаты. К ней, тихо ступая по дорожке, подошел Эридан. Он был в простой рубахе, его лицо все еще носило следы усталости, но шаги были твердыми. Он просто сел рядом с ней на скамью. Не вплотную, но и не далеко – достаточно, чтобы их плечи почти касались.
Симон наблюдал за этой сценой, его губы тронула едва заметная, теплая улыбка. Он мягко сжал плечо Эсмены.
— Удивительные люди, однако, собрались здесь под нашим Куполом, — произнес он задумчиво, его зеленые глаза светились каким-то внутренним знанием. — Каждый со своей болью, своими тайнами, своей непростой дорогой. И каждый... неотъемлемая часть узора, что вышивает сама Судьба. Интересно, что она задумала на этот раз?
Он отпустил ее плечо и тихо удалился по садовой дорожке, оставив Эсмену смотреть на далекую скамью.
Тишина сада под серебристым Куполом казалась хрупкой, как лепестки вокруг. Эридан сел, и между ним и Летой повисло то самое неловкое молчание – отзвук вчерашних страшных откровений за ужином.
Он первым нарушил тишину, его голос был тише обычного, без привычной хрипотцы:
— Вчерашняя история... — он начал, глядя не на нее, а на серебристый лист у ног, — она... перевернула все. — Он сжал кулак на колене, затем разжал. — Но я не верю, что правда полностью на одной стороне. Истина... она где-то посередине. В тенях между светом и тьмой.
Лета не подняла глаз от блокнота, но ее пальцы чуть сильнее сжали кожаную обложку.
— Или истина категорична, Эридан, — возразила она ровно, но без прежней ледяной отстраненности. — Просто мы слишком малы, чтобы увидеть ее целиком. Как муравьи, судящие о картине по одному мазку. — Она наконец посмотрела на него. — Что читаю? — Она перехватила его вопросительный взгляд, соредоточенный на блокноте. — Эту... вещь. — Она слегка потрясла блокнотом. — Не верю в ее подлинность. Слишком... удобно. Но... — Она провела пальцем по странице. — Стиль письма, обороты... они архаичны. Очень. И тон... он не фальшивый. Автор пишет от имени Алии. Девы Солнца.
Эридан наклонился чуть ближе, не вторгаясь в ее пространство, но явно заинтересованный. Лета нашла нужное место. Ее голос, когда она начала читать вслух, сначала был сухим, архивариусским, но постепенно в нем появились странные ноты – сочувствия? Грусти?
— «...Истинная мощь Девы, будь то Солнца или Луны, пробуждается не от дисциплины или гнева – она рождается, когда сердце и душа переполнены чистой любовью. Любовью без страха, без сомнений, без корысти – только тогда созидающая сила вырывается за пределы плоти, за границы времени и пространства.» — Лета сделала паузу, ее взгляд скользнул по строчкам ниже. — «...Я видела это. Видела, как моя сестра, моя Элина... как ее сердце, всегда такое замкнутое в своей мудрости и силе, открылось. Открылось другому такому же чистому источнику. Их любовь... она была как слияние двух родников в могучую реку. Она наполнила их сосуды до краев светом, который я никогда не видела прежде. Это было... прекрасно. И страшно. Ибо такая сила не остается незамеченной...»
Голос Леты дрогнул на последних словах. Она замолчала, уставившись в страницу. Идея была абстрактной, но боль – ее боль от собственных стен, от страха перед чувствами, от потери контроля – вдруг обрела жуткую параллель в древнем тексте. Одна-единственная слеза выкатилась из ее глаза и медленно покатилась по щеке. Она даже не успела среагировать. Рука Эридана – осторожная, теплая – коснулась ее щеки. Его большой палец стёр слезу с нежностью, которой она от него не ожидала. Лета вздрогнула и подняла на него глаза. Он смотрел прямо на нее. Его фиалковые глаза, обычно такие темные, полные ярости или подозрительности, сейчас излучали глубокое, бездонное спокойствие. Никаких вопросов. Никаких упреков. Только понимание той бури, что бушевала внутри нее при чтении слов давно умершей богини. И тихое принятие. Его энергия, обычно колючая, агрессивная, сейчас витала вокруг него мягкой, защитной дымкой. А ее голубые глаза... Лед, страх, аналитическая стена – все это растаяло под его взглядом и прикосновением. Они стали теплыми как безоблачное небо в самый спокойный летний день. В них читалось потрясение, уязвимость и... благодарность. Они просто смотрели друг другу в глаза в серебристом свете Засеки. Мир сузился до скамьи, до переплетенных взглядов, до тишины, наполненной биением двух сердец, отозвавшихся на древние слова о любви и силе. Казалось, время остановилось...