— Что?
Эйприл тоже встала и посмотрела туда, куда указывала Ханна.
Та не ошиблась. Со стороны моря поднимался туман. Тот самый чёрный туман, о котором она столько раз слышала на допросах.
Каждый год, когда приходилось мириться с тем, что туман снова вернётся, оставался один вопрос.
Эйприл смотрела на туман и бормотала:
— Почему это происходит?
Услышав её слова, Ханна округлила глаза:
— Вы тоже не знаете?
— Да.
Ханна понимающе кивнула:
— Значит, вы не имеете к этому отношения...
— Да, я не имею к этому отношения.
Эйприл тоже пережила этот туман.
Густой чёрный туман, в котором не было видно ни зги по нескольку дней, окутывал особняк Лунос и днём, и ночью.
Она тоже боялась, думая, что это проклятие.
В особенно холодные ночи она забирала цыплят в спальню, но куры, оставленные снаружи, дохли. Это были ужасные ночи.
Так повторялось три года подряд. Она привыкла: как только начинался туман, она загоняла кур и цыплят в дом.
После того как туман уходил, и дом, и поля были покрыты чёрным налётом.
— Давай зайдём внутрь.
Эйприл повела Ханну в спальню.
Она использовала одну из немногих комнат с целыми окнами.
Как и в прошлом году, она плотно заложила окна влажной тканью, задёрнула шторы и перенесла цыплят и кур в гардеробную, примыкавшую к спальне. Ханна, мгновенно забыв о страхе перед туманом, принялась гладить цыплят.
— Ах, какие милые.
Закрыв всё вокруг, Эйприл вышла в коридор.
Спальню придётся покидать редко — нужно было запастись едой.
Спускаясь на первый этаж, она услышала стук в дверь и замерла. Шаги незваных гостей в тумане казались проклятием.
Она собралась с духом, подошла к двери и спросила:
— Кто там?
— Я.
— Я?
Даже в страхе она подумала: что за представление?
— Я, говорю.
Он даже начал раздражаться.
Со второго раза она узнала голос. Открывать не хотелось — слишком неприятный тип. Но раз уж идёт туман, пусть лучше не помрёт с голоду где-нибудь в поле. Она открыла.
И сразу же, как только увидела это неприятное лицо, которое уже ожидала по голосу, набросилась с бранью:
— Ты что, с ума сошёл? Кто в такую погоду шастает?
Феджин Диеус, примчавшийся сюда верхом, расстегнул шейный платок и ответил:
— Разумеется, я должен был приехать. Надо же проверить, не проводишь ли ты какой-нибудь ритуал проклятия.
— Ничего я не провожу.
— Вот именно, это и надо проверить.
Эйприл сверлила его взглядом за эту насмешку, а за ним подоспели ещё несколько полицейских.
Она сказала:
— Я слышала, у вас тут много преступлений. Неужели есть лишние силы для меня? Это же пустая трата ресурсов.
— Хорошее замечание. Сил не хватало. Поэтому император «дополнительно» отправил меня сюда. Мы тут исключительно для этого. Только и всего.
— ...
— Было бы отлично, если бы ты оказалась ведьмой и это было проклятием. Я получил бы результат, и туман бы исчез.
— А я против.
— Почему? Ты же против пустой траты.
— Меня бы убили.
— Это, конечно, печально, но если одной твоей жизнью можно решить проблему — всем же лучше.
В его голосе не было ни капли печали. Эйприл замерла, затем сжала кулаки и ответила:
— Я не умру. Я должна восстановить честь нашего рода.
Феджин посмотрел на неё. Затем усмехнулся — так, будто услышал что-то нелепое.
Эта усмешка задела её за живое. Без колебаний она замахнулась, чтобы ударить его по щеке.
Феджин перехватил её руку, и их взгляды встретились — её горящий, его — изучающий.
Он всматривался в её глаза.
Великий герцог Миллер Диеус был мягким человеком, но иногда на его лице появлялось выражение, от которого становилось невыносимо холодно.
И это выражение часто появлялось на лице его младшего брата.
Что ещё она потеряет теперь?
Да и терять-то уже нечего.
Она думала так, но ничего не могла с собой поделать. Кроме восстановления чести рода, у неё не было причин жить.
Поэтому любое посягательство на эту честь вызывало мгновенную реакцию.
Феджин, будто читая её мысли, наклонился и заглянул ей в глаза.
Он смотрел так некоторое время, затем сказал:
— Почему ты так разозлилась?
— Ты усмехнулся.
— Извини.
Услышав причину, Феджин легко извинился, но лицо Эйприл стало ещё мрачнее. Он добавил с вызовом:
— Я извинился, а ты всё хмуришься.
— Зачем ты извинился?
— Потому что ты разозлилась.
— Ты извиняешься, не понимая причины?
— Понимаю. Ты сказала, из-за усмешки.
От его слов на лице Эйприл застыло недоумение. Разговор будто не клеился, но при этом шёл.
Впрочем, если вспомнить Феджина в детстве — он вырос именно таким.
Каким она его помнила: красивым до того, что прохожие останавливались и смотрели.
Черты лица стали взрослыми, но глаза — миндалевидные, с приподнятыми уголками, с удивительно большими зрачками — составляли половину его красоты.
А ещё эта его знаменитая наглость — взрослые прощали ему выходки именно потому, что «извини» слетало с его губ слишком легко.
Он знал: если посмотреть прямо в глаза и сказать «извини», его простят, даже если он виноват.
Поэтому он извинялся с совершенно невинным видом, а затем переворачивал ситуацию в свою пользу.
Эйприл всегда ненавидела в нём это.
Лучше бы он был просто высокомерным, как все остальные самовлюблённые мужчины. Но он использовал всё, что у него было, — и эта хитрость была ей отвратительна.
Эйприл продолжила:
— Ты усмехнулся не просто так, а над моими словами о восстановлении чести.
— Сначала это прозвучало как бред. Похоже, я ослышался.
Обычно за такие слова получают пощёчину. Но Феджин смотрел на неё с таким видом: «Я же извинился, чего ещё?» — и у неё пропал дар речи.
Потеряв желание спорить, она скрестила руки на груди. Феджин обернулся к полицейским:
— Заблокируйте все окна. Если вы сдохнете, для меня это будет хуже всего, так что держитесь во что бы то ни стало.
— Так точно, господин инспектор.
Полицейские ответили хором и начали действовать слаженно.
Феджин посмотрел на Эйприл, стоявшую с лицом, в котором смешались стыд и ярость:
— А это кто?
Эйприл обернулась.
Ханна, вцепившись в перила лестницы, стояла, дрожа от страха.
— Это та, что будет здесь работать.
— У неё нет руки.
— Поэтому она и работает здесь.
Она не стала добавлять: «Она не могла найти работу, а я не могла найти работника». Но Феджин и так понял.
Вскоре полицейские заделали окна и установили на каждом этаже принесённые с собой ручные вентиляторы.
Обходя особняк, они ощущали подавляющую мощь этого гигантского строения.
— Какой чудовищный размер.
И правда.
Особняк, утративший величие долгой истории и заброшенный, всё ещё внушал трепет своими масштабами.
Особенно бальный зал, где когда-то проходили шумные вечеринки с участием торговцев со всего света. Он был настолько огромен, что от него пришлось отказаться — просто заперли массивные бархатные двери.
Чем больше они ходили по дому, тем больше некоторые полицейские, особенно Логан, любивший разглядывать детали, не скрывали удивления:
— Как такой огромный род мог рухнуть в одночасье?
Пол покосился на потолок.
Он думал о том же.
Огромные, бесконечно высокие потолки, бесчисленные окна.
Даже если воры вынесли всё, что могли, масштаб и история этого места подавляли. И его хозяева выбрали такую лёгкую смерть — это оставалось загадкой.
— Можно ли сказать, что здесь не было политической мести?
Логан был слишком откровенен. Пол хлопнул его по спине.
Логан шутливо отлетел в сторону.
Возможно, это было предрешённое падение.
Даже не задумываясь об этом, полицейские, подавленные величием дома, чувствовали некоторую тревогу.