Но его взгляд снова рассеялся, и рука замерла.
Элеонора тут же бросилась вниз по лестнице — показать мужу ту самую племянницу, которую он ждал. Застыв в прихожей, она увидела Эйприл, разговаривающую с Каяни.
Семь лет.
За эти семь лет Эйприл превратилась в зрелую женщину.
На балу она была в нарядном платье, а сегодня на ней оказалось платье её покойной матери — видимо, другого и не было.
— Давно не виделись, тётушка.
Пока Эйприл здоровалась, Каяни, словно боясь, что письмо порвут, спрятал приглашение за спину.
Элеонора взяла себя в руки и ответила:
— Да, давно не виделись.
— Как здоровье дяди?
Элеонора долго думала, что ответить.
Кто знает, что у неё на душе.
Её дядя онемел от горя, поседел — а она, потеряв родителей на глазах, спустя семь лет приходит с приглашением на похороны. Кто поймёт, что у неё внутри?
Элеонора, собиравшаяся выгнать Эйприл сразу при встрече, внезапно отвернулась — слёзы подступили сами собой.
Эйприл тихо усмехнулась:
— Простите.
— За что? Тебе-то за что извиняться?
— По сути, это из-за меня.
Элеонора, услышав это, резко спустилась и схватила её за руку:
— Идём со мной.
Она потащила Эйприл в библиотеку.
— Я сама дойду, — запротестовала Эйприл.
— Ты всё такая же дерзкая.
Элеонора бросила это небрежно и поставила Эйприл перед Джеффом.
Эйприл распахнула глаза — он постарел гораздо сильнее, чем она помнила.
Джеффу теперь было столько же, сколько её отцу в день его смерти. Но тогда у её отца не было ни одного седого волоса.
Элеонора выкрикнула:
— Она говорит, что это её вина — что дом Лунос так пал. И ты молчишь? Скажи ей, что это не так!
Эйприл, кажется, начала понимать, что происходит.
Некоторое время в библиотеке слышны были только попытки Элеоноры сдержать рыдания.
Она наконец взяла себя в руки и сказала Эйприл:
— Хватит. Не обращай внимания на этого человека. Пойдём вниз.
Но как только она договорила, из горла Джеффа вырвался звук — похожий на свист ветра.
Они обе одновременно обернулись.
Связки, не использовавшиеся семь лет, не могли произнести ни слова, но Джефф отчаянно пытался выдавить хоть какой-то звук.
Элеонора бросилась к нему:
— Я пойму. Говори что угодно. Я пойму. Я всё услышу.
Свист перерос в звук, похожий на звериный стон.
Элеонора, вся в слезах, улыбнулась:
— Ты хочешь сказать, что она не виновата? Так? Я правильно услышала?
— А-а… А-а…
Джефф закашлялся.
Эйприл выбежала и вернулась с водой.
Элеонора взяла стакан:
— Спабибо, Эйприл. На, выпей.
Джефф долго кашлял, наконец с трудом глотнул воду.
Он был так измотан, что откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и тяжело дышал.
Когда Элеонора встала, чтобы позвать слуг и перенести мужа в кровать, Джефф схватил её за руку.
Она посмотрела на его сжатые пальцы, затем повернулась к Эйприл:
— Может, переночуешь? Похоже, ему нужно многое тебе сказать…
— Элли…
— …
— Элли…
Впервые за семь лет Джефф Мэрроу издал звук.
— Элли, любовь моя…
Элеонора медленно обернулась к мужу.
Она только сейчас поняла: первое слово, которое он захотел произнести за семь лет молчания, — было её имя.
***
Элеонора по-прежнему была убеждена, что Джефф заговорил из-за племянницы.
Впрочем, она не отрицала и того, что, когда он смог произнести звук, первым, кого он захотел позвать, была она, а первыми словами — признание в любви.
Эйприл не смогла уехать из дома Мэрроу — Элеонора настояла, чтобы она осталась и выслушала всё, что Джефф хотел сказать.
Элеонора с недоумением спросила:
— Ты видела, сколько сейчас времени? Собираешься ехать в особняк Лунос ночью?
В такую метель экипаж не мог подняться на холм, и Эйприл, которая планировала идти пешком от подножия, поняла, что её застали врасплох.
Чувствовать, что кто-то о тебе заботится, было странно.
Особенно от такой вспыльчивой и открытой женщины, как Элеонора — в доме Лунос таких не было, и это казалось почти чужим.
Завтра воскресенье, выходной Феджина, и они планировали поужинать вместе. Так что переночевать было даже удобно.
Пока готовили спальню, Эйприл играла с Каяни в шахматы.
Каяни заметил:
— Говорят, инспектор Феджин простудился.
— Да, после того как нырнул в море.
Каяни кивнул:
— В море, знаете, нужно заходить один раз и выходить один раз. Нельзя входить и выходить несколько раз. А он, говорят, постоянно выходил — чтобы проверить, где вы.
— Это просто наблюдение.
— Вы так думаете?
Каяни наклонил голову, глядя на неё.
В его лице Эйприл начала узнавать черты Луносов. Он был больше похож на её отца, чем на Джеффа.
— Ты похож на моего отца, — сказала она.
— Мне часто говорят. Что я похож на дядю.
Каяни, явно польщённый, улыбнулся.
Шахматная партия была даже не битвой — Эйприл легко выиграла.
Каяни воспринимал игру как светскую беседу, а Эйприл сосредоточилась на доске. Те, кто сосредоточен, всегда просчитывают на несколько ходов вперёд. Каяни проиграл быстро.
Когда партия закончилась, Каяни ещё раз перечитал приглашение:
— В мае.
— Да. Хороший месяц — начало сезона.
— Да, нет месяца прекраснее нашего мая.
Похороны назначили на май.
Прошло семь лет, церемония была скорее формальностью — так что она выбрала самый красивый месяц в герцогстве.
Среди вечных снегов на горных хребтах и зелени, которая каждый год казалась новой, она наконец решила отпустить родителей. Апрель, месяц её рождения, тоже был неплох, но хоронить их хотелось в красоте.
Эйприл часто думала об апреле.
Красота мая ей не шла — хорошо, что она родилась в апреле.
Уже не зима, но ещё не весна.
Снег тает грязными лужами, небо почти всегда серое, идут дожди.
Ни единого цветка.
Но она не ненавидела апрель — потому что в этом месяце рыбаки, пережившие суровое зимнее море, дольше всего махали друг другу на прощание.
Попрощавшись с Каяни и войдя в спальню, Эйприл замерла от избыточной нежности в обстановке. Элеонора, у которой был только сын, явно выплеснула всю свою нерастраченную любовь к «дочери».
Впрочем, винить её было трудно. В счастливые дни Эйприл была девочкой, у которой всё должно было быть пышно и ярко.
Помня ту девочку до четырнадцати лет, Элеонора и выбрала этот роскошный балдахин и ленты, обвивающие столбы.
На столе стояла корзина, полная роз.
В спальне, где были собраны все прекрасные вещи, которые у неё были, Эйприл долго молчала. Сначала от смущения, потом — от тоски.
Всё, что у неё было, — была любовь родителей.
И всё, что исчезло, — тоже она.
Эйприл стиснула зубы и медленно закрыла глаза, чтобы слёзы не упали.
Лёжа в кровати, она снова и снова думала: она правильно сделала, что поехала к родственникам.
И сколько бы она ни перебирала в уме — это было правильное решение.