Савелий сидел на кухне и смотрел, как закипает чайник.
Было четыре утра. За окном — ни звука. Только газ шипел в конфорке, мерно, успокаивающе, будто ничего не случилось. Будто завтра будет обычный день, и можно будет пойти в школу, и Степан снова будет клянчить деньги на карри.
Степан сидел напротив. Он натянул на себя мамину кофту Савелия — с оленями, которая была ему велика на три размера, и теперь напоминал мешок с картошкой, у которого из горловины торчит голова.
— Чай — это хорошо, — сказал Степан, глядя на чайник с таким же вожделением, как пару часов назад на банку карри. — Чай — это жизнь. Чай — это цивилизация.
— Ты философствуешь, только когда речь заходит о еде и питье, — заметил Савелий.
— Потому что еда и питьё — единственные стоящие темы для философии. Всё остальное — суета.
Из коридора послышались шаги. Саша вошла на кухню — заспанная, с взлохмаченными волосами, в той самой белой футболке и домашних штанах, которые она нашла в шкафу.
— Не спится? — спросил Савелий.
— А кому тут спится? — она села за стол, потёрла глаза. — Я каждые полчаса просыпалась. Казалось, что кто-то ходит по квартире.
— Это, наверное, Виктор Палыч с балкона шастает, — предположил Степан.
— Виктор Палыч курит на балконе и не шастает, — раздался голос из коридора, и через секунду на кухню ввалился сам «Красивый Мужик». — Я культурно курю и не мешаю общественному покою.
— Вы нам и не мешаете, — вежливо сказала Саша. — Просто... ну, вы ходите.
— Я имею право ходить! — заявил Виктор Палыч, наливая себе кружку воды из-под крана. — Я тут вообще-то старший по подъезду! Ну, не официально, но по факту!
— Старший по подъезду в апокалипсисе? — уточнил Степан.
— А что, подъезд отменили? Нет, подъезд стоит. Значит, есть и старший.
Саша и Савелий переглянулись. Виктор Палыч был всё таким же — лысым, потным, в майке-алкоголичке. Но в его голосе уже не было той утренней уверенности. Он говорил, но как-то... механически. Будто сам не верил в то, что несёт.
— ИИ, — сказал он, отхлебнув воды. — Это всё ИИ. Я вам говорил.
— Вы уже говорили, — вежливо напомнила Саша.
— Я ещё раз говорю! Чтобы вы запомнили! Когда придёт «Скайнет» и начнёт всех убивать — вы вспомните «Красивого Мужика»!
Савелий вздохнул и разлил чай по кружкам. Пар поднимался вверх, смешиваясь с запахом старой кухни и сигаретного дыма, который тянулся с балкона.
— А где вы взяли газ? — вдруг спросил Степан. — Он работает?
— Работает, — кивнул Савелий. — У нас газовая плита, не электрическая. И вода, кажется, ещё есть. Напор слабый, но есть.
— Это хорошо, — сказала Саша, обхватив кружку руками. — Газ и вода — минимальный комфорт.
— Минимальный комфорт — это когда тебя не пытаются съесть, — поправил Степан. — А газ — это уже роскошь.
Виктор Палыч хмыкнул, допил воду и сел на табуретку, которая жалобно скрипнула под его весом.
— Всё равно надо валить, — сказал он, но уже без прежнего напора. — Город — смертельная ловушка. Тут либо с голоду сдохнешь, либо тебя сожрут.
— Мы уже решили, — сказал Савелий. — Завтра утром идём в магазин.
— В какой магазин?
— В «Пятёрочку» на углу.
Виктор Палыч хотел что-то сказать, но Саша его перебила:
— А есть план, если магазин будет занят?
— Отступаем, — пожал плечами Савелий. — Ищем другой. Или идём к вам на балкон за тушёнкой.
— Тушёнку я просто так не отдам! — встрепенулся Виктор Палыч. — Это стратегический запас!
— Стратегический запас для одного человека — это просто запас, — заметил Степан. — Стратегический запас для группы — это уже стратегия.
— Ты умный, да?
— Я голодный. Это почти то же самое.
Саша усмехнулась и отпила чай. Тёплая кружка грела ладони. На минуту показалось, что всё нормально. Что они просто сидят на кухне и разговаривают. Без апокалипсиса. Без обезумевших людей. Без шерсти на руках Савелия.
Но за окном была тишина. И эта тишина напоминала, что нормальность кончилась.
— Слушайте, — вдруг сказал Савелий. — А где та тарелка? Ну, из-под карри?
— Я помыл, — сказал Степан. — Поставил в сушку.
— Точно помыл?
— Чувак, я губкой тёр целых пять минут! Там ни грамма карри не осталось. Даже запах выветрился. Я старался.
Савелий кивнул, но почувствовал лёгкое беспокойство. Где-то внутри, под рёбрами. Будто он забыл что-то важное.
— Ты чего? — спросила Саша.
— Да нет, ничего. Показалось.
Он отпил чай и посмотрел в окно.
Он не знал, что в эту самую минуту, за несколько километров от них, в тёмной пустой школе, начиналось то, что перевернёт всё с ног на голову.
Школьная столовая была погружена во тьму.
Луна почти не пробивалась сквозь грязные окна. Только слабый серый свет струился из коридора, где доживала своё аварийная лампа — единственное, что ещё работало от генератора.
Столы были перевёрнуты. Стулья валялись на боку. На полу — тёмные пятна, которые уже начали подсыхать. В углу лежало тело поварихи — точнее, то, что от него осталось.
Воздух был спёртым, тяжёлым. Пахло железом, потом и чем-то сладковатым.
И посреди всего этого хаоса, на единственном уцелевшем столе, стояла тарелка.
Она стояла там, где её оставили часы назад. Когда в столовой ещё были люди. Когда Савелий, Саша и Степан выбегали отсюда, спасая свои жизни.
В тарелке лежало Острое Карри с Сосиской.
Оно остыло. Загустело. Маслянистая плёнка покрывала поверхность. Оно выглядело как обычная еда, забытая в суматохе.
Но оно не было обычным.
В темноте, когда никого не было рядом, тарелка вздрогнула.
Один раз.
Потом — ещё.
С поверхности поднялся пузырь. Лопнул.
Ещё один.
Потом — вся масса пришла в движение. Она не кипела — она пульсировала. Будто у неё появилось сердце.
Тарелка стукнула о стол.
Тук.
Тишина.
Тук.
— ТУК.
Сосиска, лежавшая поверх карри, вдруг дёрнулась. Раз — она изогнулась. Два — она приподнялась. Три — она встала на ребро, стоя на тарелке, как змея перед атакой.
Карри под ней бурлило. Оно поднималось, тянулось вверх, будто пыталось принять форму.
Тарелка застучала громче. Быстрее. Дробно.
ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.
Где-то в коридоре школы раздался звук. Тяжёлый, шаркающий шаг.
ТУК-ТУК-ТУК.
Ещё один шаг. Ближе.
Тарелка замерла.
В проёме двери появилась тень.
Огромная. Под два метра. Плечи едва пролезали в дверной проём.
Физрук.
Тот самый двухметровый мужик, который одним из первых сорвался. Который набросился на лаборантку, вцепился зубами ей в щёку.
Он стоял в дверях. Спортивный костюм — серый, с синими полосками — был залит тёмным. Губы — разбитые, в чём-то липком. Глаза — мутные, пустые, смотрящие куда-то сквозь реальность.
В руках он держал то, что осталось от девушки-лаборантки.
Она была лёгкой. Почти невесомой. Он нёс её, как ребёнок носит куклу — в обнимку, прижав к груди. И время от времени опускал лицо и откусывал.
Медленно. Без спешки. Механически.
Потом поднимал голову, жевал, сглатывал — и снова откусывал.
Он вошёл в столовую и остановился. Его взгляд — пустой, расфокусированный — упал на стол.
На тарелку.
Тарелка стояла неподвижно. Идеально круглая. Белая. Пустая? Нет — на её поверхности всё ещё блестело оранжевое пятно.
Физрук моргнул. Первый раз за долгое время.
Он шагнул к столу. Один шаг. Второй. Тело лаборантки волочилось за ним, оставляя на полу тёмный след.
Он остановился прямо перед столом. Огромный, нависающий над тарелкой.
Он смотрел на неё.
Она — на него. Хотя у неё не было глаз. Но он чувствовал — она смотрит.
Физрук медленно, с хрустом в шее, наклонился. Его лицо приблизилось к тарелке. Ноздри раздувались — он пытался уловить запах.
Запах острого. Пряного. Сладковато-жгучего.
Рот приоткрылся. Язык высунулся наружу — серый, сухой.
Он хотел лизнуть.
И в этот момент содержимое тарелки взорвалось.
Острая масса — оранжево-красная, густая— ударила ему прямо в лицо.
Не брызнула. Не разлетелась. Ударила — как струя из шланга, прицельно, мощно, целенаправленно.
Физрук заорал.
Он выронил тело лаборантки. Оно рухнуло на пол с глухим стуком. Он схватился за лицо обеими руками — но карри уже затекало в рот, в глаза, в уши.
Сосиска, которая лежала в тарелке, вдруг разделилась на две части. Каждая половинка изогнулась, как пиявка, и с мокрым, чавкающим звуком залезла прямо в ноздри физрука.
— МММФ! — замычал он, пытаясь содрать с лица оранжевую массу.
Но карри было везде. Оно текло между пальцев. Оно затекало в нос. В горло. В лёгкие.
Физрук попятился. Он бился, размахивал руками, пытаясь стряхнуть с себя эту дрянь. Он споткнулся о тело лаборантки, поскользнулся в луже крови, взмахнул руками — и рухнул на пол.
Голова ударилась об кафель. Тяжело, глухо, с мокрым звуком.
Тело дёрнулось один раз. Второй. Замерло.
Карри продолжало затекать в рот, в горло. Оно двигалось само по себе — проникало глубже, внутрь, заполняя пустоты.
Физрук лежал неподвижно.
Тишина опустилась на столовую.
Прошла минута. Две. Пять.
А потом он открыл глаза.
Они были другими.
Мутная пелена исчезла. Глаза стали ясными — серо-голубыми, осмысленными. Он моргнул. Раз. Другой.
И вдруг улыбнулся.
Нет, не улыбнулся. Он оскалился — широко, радостно, как ребёнок, который получил неожиданный подарок на день рождения.
— Ха, — сказал он, и голос его звучал чисто. Без хрипоты, без звериных ноток. — Ха-ха.
Он сел. Посмотрел на свои руки. Пошевелил пальцами. Сжал кулак. Разжал.
— Работает, — сказал он.
Он встал. Резко, пружинисто — будто не он только что валялся без сознания. Будто не он минуту назад жевал человечину.
Тело лаборантки лежало у его ног. Он посмотрел вниз, и улыбка сползла с его лица. На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на печаль.
— Прости, — сказал он тихо. — Это был не я.
Потом он выпрямился во весь рост, расправил плечи и вдруг встал в позу. Руки на поясе, ноги на ширине плеч, подбородок задран. Классическая супергеройская стойка.
— АХАХАХАХАХА! — заорал он, и смех разнёсся по пустой столовой, отражаясь от стен.
Он сменил позу. Кулак вверх, вторая рука в сторону, корпус развёрнут.
— АХАХА-ХА-ХА-ХА!
Ещё одна. Присел на полусогнутых, руки скрестил на груди.
— КРУТО!
Физрук — или уже не физрук — выпрямился и замер. Он посмотрел куда-то сквозь стену, сквозь город, сквозь ночь. Улыбка исчезла. Лицо стало серьёзным.
— Не ожидал, что до всего этого дойдёт, — произнёс он вслух. Голос теперь был спокойным, даже деловитым. — Основной разум уже в курсе. Но из-за расстояния помочь не успеет.
Он повернулся и направился к выходу из столовой. Шаги были уверенными, тяжёлыми — но не шаркающими, не механическими. Человеческими.
У порога он остановился и обернулся. Посмотрел на пустой стол. На одинокую тарелку, которая стояла, чистая и пустая, будто её вылизали.
Она дёрнулась. Раз — и покатилась по столу. Упала на пол. И покатилась за ним, как собака за хозяином.
Физрук усмехнулся и вышел в коридор.
Тарелка покатилась следом.
В школе снова стало тихо.
Но тишина уже была другой. Не мёртвой — ожидающей.
На кухне у Савелия горел газ.
Чайник остыл. Кружки стояли пустые. Виктор Палыч уже дважды сходил на балкон покурить и вернулся с новостями — на улице было тихо, никого, только одна собака пробежала в сторону гаражей.
— Я вам говорю, это ИИ, — в который раз начал он, но уже без прежнего воодушевления. — Они, может, уже управляют животными. Та собака — шпион.
— Собака-шпион, — повторил Степан, жуя сушку, которую нашёл в шкафу. — Конечно. А кошки — диверсанты.
— Зря смеёшься! — Виктор Палыч ткнул пальцем в потолок. — Они везде! В камерах, в микрофонах, в холодильниках!
— В холодильниках? — уточнила Саша.
— Они продукты контролируют! Чтобы мы ели то, что они хотят!
Степан задумчиво посмотрел на сушку в своей руке, потом положил её обратно на стол.
— Спасибо, я наелся.
— Хватит, — сказал Савелий. — Виктор Палыч, мы поняли вашу позицию. Но сейчас нам нужно решить, что делать.
— Я уже сказал: валить в лес! — повторил «Красивый Мужик». — Там безопасно!
— А в лесу мы что будем есть? Ветки?
— Грибы! Ягоды! Дичь!
— С голыми руками? — усмехнулся Степан. — У нас нож, скалка и молоток. Я не представляю, как мы охотиться будем.
— Я могу ловить, — вдруг сказал Савелий.
Все посмотрели на него.
— В смысле? — спросила Саша.
Савелий замялся. Он сам не знал, почему это сказал. Просто внутри — где-то глубоко — сидела уверенность. Что он сможет. Что руки, покрытые чёрной шерстью, способны на то, на что обычные руки не способны.
— Забудьте, — сказал он. — Идём в магазин. Это первый шаг.
— Когда выходим? — спросила Саша.
— Через час. Солнце уже почти встало. Нужно успеть, пока на улице не появились... другие.
Степан вздохнул и поднялся с табуретки.
— Тогда я собираюсь. Надо взять рюкзак.
— Рюкзак с покемоном? — уточнила Саша.
— Это стратегический рюкзак с покемоном! Он приносит удачу!
— Он приносил тебе удачу только в том, чтобы находить еду.
— Это единственная удача, которая мне нужна!
Через полчаса они стояли у входной двери. Савелий — с ножом. Саша — с молотком. Степан — со скалкой в одной руке и рюкзаком с покемоном на спине.
Виктор Палыч стоял в коридоре, скрестив руки на груди.
— Я бы пошёл с вами, — сказал он, — но мне надо охранять квартиру. Стратегический объект.
— Вы просто боитесь, — сказал Степан.
— Я стратегически боюсь! Это разные вещи!
— Ладно, — сказал Савелий, открывая дверь. — Сидите здесь. Если к вечеру не вернёмся... ну, вы знаете, где нас искать.
— Где? — не понял Виктор Палыч.
— Нигде, — усмехнулась Саша. — Шучу. Мы вернёмся.
Они вышли на лестничную площадку. Дверь захлопнулась.
— Идите, — сказал Савелий. — Я замыкаю.
Они спустились по лестнице. Первый этаж. Подъездная дверь была приоткрыта — ветер шевелил мусор, прибитый к приоткрытой двери.
Савелий шагнул на улицу и вдохнул утренний воздух. Свежий. Прохладный. Пахло травой и сыростью.
— Красиво, — сказала Саша, оглядывая пустую улицу. — Если не думать о том, что здесь вчера было.
— А давайте не думать, — предложил Степан. — Давайте просто дойдём до магазина, возьмём еды и вернёмся. Без приключений.
— Ты первый, кто предлагает «без приключений», — заметил Савелий.
— Я просто хочу дожить до обеда.
Они пошли вдоль домов, стараясь держаться теней. Саша шла первой, выбирая самый безопасный маршрут. Степан плёлся в середине, то и дело оглядываясь. Савелий замыкал, сжимая нож.
До «Пятёрочки» оставалось метров двести.
И тут что-то пролетело над их головами.
Сова.
Большая, серая, с жёлтыми глазами. Она вынырнула из-за крыши соседнего дома, бесшумно планируя в утреннем небе. Опустилась на фонарный столб метрах в пяти от них.
Саша остановилась. Степан замер.
Савелий поднял голову.
Сова сидела на столбе и смотрела на него. Немигающие жёлтые глаза. Круглая голова. Когти, вцепившиеся в металл.
И в этот момент внутри Савелия что-то щёлкнуло.
Он почувствовал, как рот наполняется слюной. Как челюсти непроизвольно сжимаются. Как язык проходит по губам — медленно, смачно.
Мясо.
Он облизнулся.
— Савелий? — донёсся голос Саши, будто издалека.
Он моргнул. Отвёл взгляд от совы. Посмотрел на Сашу.
— Ты чего? — спросила она, глядя на него с тревогой. — Ты... облизнулся.
— Показалось, — сказал он, но голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Пошли.
Он зашагал вперёд, не оглядываясь на сову. Но чувствовал — она смотрит. Смотрит ему в спину. Жёлтые глаза, холодные, немигающие.
— Чувак, — сказал Степан, догоняя его. — Ты меня пугаешь.
— Я сам себя пугаю, — честно ответил Савелий.
— Это из-за шерсти?
— Не знаю, Степан. Я вообще ничего не знаю.
Саша догнала их и пошла рядом. Она ничего не сказала, но её рука коснулась его локтя. Легко, почти незаметно.
— Всё будет хорошо, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю, — она улыбнулась. — Но, если я буду так говорить, может, это сбудется.
Савелий посмотрел на неё. На её улыбку. На то, как утренний свет запутался в её волосах.
— Может, — сказал он.
И они пошли дальше. К магазину. К неизвестности.
А сова на столбе проводила их взглядом. Расправила крылья — и улетела в серое небо, в сторону школы, где пустая столовая ждала нового утра.
Тарелка катилась по коридору за физруком, который ушёл в неизвестном направлении, напевая что-то про карри и супергероев.