Лейтенант-ефрейтор Майго Рревин в составе оперативного отряда продвигался по улице Металлургов в сторону гвардейского участка для пополнения боеприпасов и перегруппировки. За последние сутки они потеряли шесть человек убитыми, еще трое были тяжело ранены — их оставшиеся члены отряда несли на самодельных носилках. Всемером они пробирались через опустевший город под звуки отдаленных выстрелов, от здания к зданию, когда рация на груди Рревина вдруг зажужжала:
— Всем отрядам, поступила информация о возможных выживших в здании офицерской школы-интерната на Линейной. Отрядам поблизости приказывается оказать содействие. Подтвердите передачу.
Мужчина тяжело вздохнул, жестом приказал отряду остановиться. Нужный адрес находился на соседней улице, нужно лишь пройти через двор общежития и затем еще немного вверх по улице. Майго достал портсигар, закурил, глядя на своих подчиненных.
Отправить некого. Трое ранены, оставшиеся четверо едва справляются с тем, чтобы дотащить их до оперативной базы, благо что один из трехсотых хотя бы мог стоять на ногах. Дым табака наполнял легкие, но уже не приносил облегчения. Впрочем, он хотя бы помогал протянуть немного дольше, не свалиться от усталости.
— Шеф, куда? — спросил один из гвардейцев, рядовой-патрульный, совсем недавно на службе. У парня еще даже борода расти толком не начала.
— Да погоди ты…
Решиться было сложно. Обрекать на смерть тех, кто был ранен, нельзя — это предательство братьев по оружию. Смертей бойцов он успел насмотреться на фронте, и больше не мог позволить такому случиться. А не пойти в интернат тоже не мог, ведь твари, что лезли из столбов света, были очень уж охочи до гражданских. Садизм некоторых из них не отпускал мысли Рревина, кровавые сцены до сих пор стояли перед глазами.
Его руки дрожали. Тридцать восемь — это еще только начало жизни. У него все было впереди, мама всегда так говорила. Годик-другой, и там, глядишь, и новую лычку бы получил, в кабинете бы отсиживался…
Вот только он уже от нее отказался. Приписку “ефрейтор” после звания просто так не дают — он уже мог бы получить свой кабинет, греть пузо у батареи, разбирать бумаги. Но не стал, совесть не позволила.
И все же, он колебался. Губы подрагивали, сжимая желтоватую бумагу самокрутки. На глаза наворачивались слезы от несправедливости, от горечи последствий собственных решений.
— Так… — он тяжело вздохнул, закрыв глаза. Свободной рукой прикоснулся к рукояти револьвера. — Дмейр, ты за главного. Идете дальше в участок.
— Но шеф…
— Никаких но! — рявкнул лейтенант. — Вперед! Я за гражданскими и сразу за вами. Понял?
Гвардеец опешил. Он не знал куда спрятать взгляд, стыд пробирал его куда сильнее, чем страх Рревина. Так просто не принято. Так не делается.
— Есть, лейтенант Рревин. Поднимайте носилки, идем!
Гвардейцы, закончив минутный перерыв, снова принялись за дело. Майго лишь бросил им вслед полный боли взгляд, он чувствовал, как его левый глаз дергается от напряжения, как в его спину будто бы вонзаются тонкие ледяные иглы. Докурив, он бросил окурок под ноги, затушил, встал, поправил шляпу-котелок.
— Ну почему это всегда со мной такое дерьмо происходит, а..? — прошептал он в пустоту.
***
Февраль судорожно обдумывал варианты, прикидывал возможности. Плохо, что отец лишь учил его обслуживать оружие, но ничего не говорил о том, как с ним обращаться, ни разу не заикался насчет тактики ведения боя. Оставалось полагаться лишь на свои силы.
После длинного технического коридора помещения бункера расширялись, ветвились. Проходы ответвлялись влево и вправо, а затем еще раз, в форме буквы U, плюс проход посередине, из которого пришел Февраль. Крик, кажется, прозвучал откуда-то справа.
На ходу юноша открыл барабан ружья, стал вынимать отстрелянные патроны, но руки дрожали так сильно, что гильзы никак не поддавались. Когда же он смог наконец вытащить хоть одну, за ней по неосторожности посыпались и другие. Февраль тихо выругался себе под нос и, оглядываясь, встал на колено, собирая рассыпавшиеся по полу патроны.
За поворотом, в правом проходе, послышался тихий, явно скрываемый щелчок затвора. Юноша замер, стараясь не издавать ни звука. Медленно стал закрывать барабан, не успев зарядить его даже наполовину. Так же медленно поднял ружье, все еще стоя на одном колене, прицелился в угол.
Реакция сработала быстрее, чем сознание успело обработать информацию. Из-за угла показалось нечто, тень, обрывок визуального образа — и следом раздался грохот выстрела дробью. В ушах снова зазвенело, и лишь когда пыль осела, Февраль увидел, что это был обман — кто-то высунул из-за угла простреленный шлем.
— Я знаю что ты там! — выкрикнул из-за угла рейдер. Голос червя было сложно с чем-либо спутать. — Можем разобраться по-хорошему, можем по-плохому, выбирай!
Февраль, пользуясь тем, что пока его никто не атакует, поднялся, спотыкаясь, и забежал обратно за свой угол. Теперь кто бы ни вышел первый, в коротком проходе перед повтором оба контролировали всю площадь, оба были наготове.
— У тебя обезбол есть? — продолжал второй рейдер. — Там был спирт, значит, и медицина была, да?
— Н… Нету! — выкрикнул в ответ Февраль, наспех перезаряжая ружье дрожащими пальцами. Патроны сыпались из кармана, но он уже не обращал на это внимания.
— Хреново. Брата моего ты хорошо задел, — цокнул языком противник. — Не факт, что доковыляет до выхода. Сам как?
Юноша хотел было что-нибудь ответить, но слова застряли в горле огромным комом. Этот незнакомец, несмотря на то, что Февраль в него стрелял, спрашивал о его самочувствии. Эмпатия? Нет… Он пытается понять, насколько сильно ранен сам Февраль, и насколько рискованно будет пытаться его атаковать.
— Лучше всех! — выкрикнул дрожащим голосом юноша, чувствуя, как сломанные ребра с острой болью впиваются в легкие.
— Понятно… — вздохнул другой. — Ну, так что думаешь-то? Тут лута навалом, можем поделить. Один хрен ни мы, ни ты все не утащим, верно?
— Почему там женщина кричала?
Тишина. Последний вопрос поставил жирную точку на этом разговоре, юноша чувствовал, что этим он окончательно отрезал себе возможность решить конфликт мирно. Какова бы ни была причина, другой рейдер отчаянно не хотел, чтобы Февраль узнал о гражданских в бункере.
— Хм… Тоже гаввах добываешь, значит? — наконец вздохнул он. — Мы пока ими не занялись, но потенциал хороший. Можем поделиться и вместе выйти. Идет?
Вот в чем дело. Он не пытался скрыть этот факт из-за стыда или возможного осуждения. Нет, он просто не хотел делиться дистиллированным человеческим страданием.
— “Не занялись”? — переспросил Февраль, нервно прокручивая большим пальцем барабан. — Поясни. Сколько их там? Что вы собираетесь делать?
— Там женщина и несколько подростков, — честно ответил рейдер. — Гражданские, судя по всему, хотя дети в военной форме.
— Что вы собираетесь с ними делать?
— Скорее всего, попробуем вытащить гаввах второй категории. Ну и третьей заодно.
Чем бы ни были эти термины, они не предвещали ничего хорошего. Совершенного ничего хорошего. Февраль не знал терминологии, не знал чем отличается один гаввах от другого, но он прекрасно понимал, что за всем этим стоят страдания людей. Этого допустить он не мог.
Одной рукой удерживая ружье, второй он достал из рюкзака подобранную ранее аптечку. Открыл пластиковый ящик, стал вытаскивать, один за другим, бутыли. Названия были ему незнакомы, но план, который созрел у него в голове, можно было воплотить и без знания языка. Он уже делал так однажды, и получил за это крепкого отцовского ремня. В прошлый раз, правда, это вышло случайно, но специально повторить такой фокус, казалось, даже проще.
Принюхавшись к крышке одной из бутылок, Февраль поморщился. Даже в другом мире медицинские практики были схожи с Земными, и это радовало.
— Как именно? — не из интереса, а уже просто чтобы отвлечь спросил Февраль.
— Женщину в расход, слишком муторно… — вздохнул рейдер. — Детей… Ну, они как увидят, вторая категория сама по себе появится. Только собрать. Ты с нами или как?
— Ага… — прошипел юноша, доставая следом противогаз, натягивая его на голову. — Щас выйду, не стреляй…
За поворотом раздался еще один щелчок, но в этот раз уже не справа, а слева. Февраль едва успел среагировать, вскинул ружье, выстрелил. Второй противник, пока первый отвлекал его разговором, обошел его по второму коридору.
— Не дави, не дави! — закричал первый рейдер, делая пару выстрелов в коридор, просто чтобы прижать Февраля и не дать ему выйти. — Отходи назад!
Кашляя и хрипя от боли, второй стал отходить обратно. Там, за двумя коридорами, они заняли позицию в большом зале с винтовой лестницей, уходящей вверх. Оттуда они могли следить сразу за двумя проходами, не давая Февралю и шанса выйти наружу.
— Я предлагал! Слышишь?! Предлагал мирно! — закричал первый рейдер издалека, его голос эхом отражался от бетонных стен.
— Да слышу, слышу! — выкрикнул Февраль, но его голос утонул в плотной резине противогаза. — Суки, блядь, гурманы-садисты…
Прижавшись к стене у самого угла, он отставил ружье в сторону, покрепче сжал бутылку с нашатырем в руках, еще раз проверил противогаз — сидит плотно, не пропускает. Вдох, выдох, вдох — на втором выдохе он на мгновение выскочил из укрытия, что было сил швырнул бутылку вперед по коридору. Она пролетела до самого зала с лестницей, вдребезги разбилась об металлические перила. Раствор аммиака едким облаком пара расплескался вокруг — невыносимая вонь резала глаза, не давала нормально дышать. Двое рейдеров, засевшие в конце двух коридоров, закашлялись, стали стрелять в воздух, в пустоту коридора.
Февраль ждал. Пули свистели совсем рядом, впивались в бетонную стену недалеко от него. Но ни одно оружие не может стрелять вечно, и когда выстрелы смолкли, уступая место кашлю и матам, юноша выбежал, вкладывая все силы в сильные ноги червя, и понесся к противникам, истошно крича в противогаз. Не целясь, он жал на спусковой крючок, дробь разлеталась в стороны из некачественных патронов, часть даже попала в цель. Особо удачный, последний выстрел размозжил голову уцелевшего рейдера, превращая ее в кучу кровавых ошметков, разлетевшихся по бетонному полу. Бездыханное тело рухнуло, истекая кровью.
Второй же, тот, что обгорел от спиртовой ловушки Февраля, сквозь слезящиеся глаза наконец увидел фигуру противника. Он закричал, изо рта стекали слюни от раздражения аммиачным газом, а пальцы крепко сжимали длинный нож. Он бросился на юношу, кинулся ему в ноги, сваливая Февраля на землю, и занес острие над его грудью.
В последний миг Февраль, опомнившись, одной рукой схватился за дуло ружья и что было сил замахнулся им. Приклад с силой врезался в челюсть рейдера так, что его отбросило в сторону. Не теряя ни секунды, Февраль вытащил из кармана нож, кинулся на него, стискивая зубы от ярости.
Завязалась борьба. Противник, перехватив руку юноши, ударил ножом ему в грудь, но лезвие не пробило пластину бронежилета. Февраль же, как его и учил отец, ударил противника лбом в нос. Пользуясь его замешательством, юноша перехватил свой нож во вторую руку, неумело ударил им куда-то в сторону головы червя, но лишь слегка поцарапал ему щеку. Рейдер вырвался из хватки, врезал Февралю по окуляру противогаза, тонкое стекло треснуло.
Юноша стал задыхаться. Едкий газ проникал под маску сквозь щель в окуляре, не давал дышать, заставлял глаза слезиться и, по ощущениям, кровоточить. Вот только такое состояние было ему привычнее, чем его противнику.
Ножи со звоном отлетели в разные стороны — и Февралю, и его противнику удалось выбить их друг у друга из рук. Драка окончательно превратилась в грязную борьбу, где каждый пытался хоть как-то навредить другому, задеть, ударить, выдавить глаза. Но Февраль был сильнее, его тело не было покрыто ожогами от горящего спирта, он не был настолько же уставшим — ему удалось вырваться из очередного захвата и, сорвав противогаз с лица, он обмотал гофрированную трубку вокруг горла противника. Стиснув зубы, он душил его, сжимал изо всех сил, заставляя горло червя сперва посинеть, а затем почернеть от разрастающейся гематомы.
Обгоревший рейдер пытался сопротивляться, вслепую бил сжатым кулаком позади себя, и даже попал Февралю по ребрам — у юноши изо рта потекла струйка крови — но все тщетно. Силы быстро покидали его, искусственное тело переставало дергаться, сопротивляться, и, в конечном итоге, окончательно обмякло.
Все снова стало тихо — лишь судорожное, хриплое дыхание Февраля разрывало молчание. Они были мертвы.
Сквозь пелену слез и боли в глазах юноша мало что мог видеть. Но одно оставалось неизменным — темная фигура где-то на границе осязаемого. Оно гордилось. Оно было довольно.
— Молодец, — раздался раздвоенный голос мужчины и женщины. — А теперь — сожри их. Быстрее!
Февраль медленно поднялся на ноги. Наощупь он побрел обратно в длинный коридор, на склад, откашливаясь и сплевывая горячую кровь.
— Нет! Вернись! Еще не поздно! — существо паниковало. — Забери их гаввах!
Он толкнул плечом обгоревшую дверь, схватил из ящика противогаз, надел. Дышать легче не стало, но теперь хотя бы глаза не так резало от аммиака в воздухе. Сделав глубокий вдох, он оглянулся и поднял весь ящик с противогазами, понес его в сторону, откуда услышал женский крик.
Там, у лестницы, Февраль остановился. Он оглядел трупы двух рейдеров, быстро холодеющие, неподвижные, и, опустив ящик на пол, снял с плеч рюкзак.
— Он здесь. Просто сожри его. Давай же! — не унимался голос в голове, когда юноша потянулся рукой к испорченному противогазу.
Гаввах. От этого ощущения, как и прежде, по рукам бегали мурашки. Простая резиновая маска была наполнена болью умирающего сознания, она запечатлела последние мгновения жизни червя, стала причиной его конца. Это было самым ценным, что было в этой комнате.
Вооружены противники были одинаковыми пистолетами — надпись на боку разобрать юноша, как всегда, не смог, но символы отдаленно напоминали сложные китайские иероглифы. Он бросил один пистолет в рюкзак, второй сунул за пояс, в карманы комбинезона бросил пару запасных магазинов.
— Блять… — прохрипел он, опустившись на корточки у трупа без головы.
Он не хотел к нему прикасаться. Не хотел вообще быть рядом — но должен был. Дрожащими от страха и отвращения руками он взял его за плечи, перевернул, простонав. Если бы червя могло стошнить, то это бы уже произошло.
Февраль принялся рыться в рюкзаке покойника. Ничего особенного — металлические фигурки, тяжелая книга в бронзовом переплете, неизвестного предназначения устройства размером с ладонь. Разбираться ни времени, ни желания не было — он бросал все, что мог найти, в свой рюкзак, и так же поступил и со вторым покойником.
Когда он уже готов был двинуться дальше, рядом снова послышался тихий голос. Совсем юный, мальчишеский.
— Мне дышать больно… — тихо хныкал младший из группы, мальчик по имени Ниман.
— Тсс! — прошипела его учительница, зажимая ладонью его рот.
Февраль обернулся, бросил взгляд на деревянную дверь с выбитым замком. Они были там. Если бы Февраль не оказался здесь, если бы его забросило в другую часть Наркана, то, возможно, они бы уже были мертвы.
— Не бойтесь..! Кха-кха… — юноша достал из кармана заляпанную кровью распечатку, повторил звуки из транскрипции.
— Он что, говорит..? — послышалось из-за двери. Учительница вновь шикнула, испуганно вздохнула.
Юноша поднялся на ноги, закинув ружье на плечо. Второй рукой он поднял с пола ящик с противогазами, медленно подошел к двери, постучался.
— Не бойтесь, — повторил он. — Эм… Я… Опасность… Нет.
— Не надо! Не входи! — вскрикнула испуганная женщина. Кто-то из детей заплакал. — Умоляю, не надо!
— Простые слова. Медленно. Пожалуйста. — медленно проговорил Февраль, не поняв ни слова из сказанного женщиной. — Не бойтесь.
Он медленно приоткрыл дверь. Толкнул внутрь ящик с противогазами под высокий женский вздох. Снова закрыл.
— Госпожа Арлетта, он что, хочет чтобы мы надели противогазы?
— Я не… Д-дети, помогите младшим! Все, быстро надевайте маски! Живее!
В комнате за дверью началась суматоха. Теперь они перестали скрываться, смысла в этом уже не было. Дети постарше (а самому старшему было четырнадцать) помогали натянуть противогазы младшим, затягивали на их затылках стяжки, проверяли, не пропускает ли воздух. Затем они надели их сами — и делали все это так умело, что человек, незнакомый с порядками офицерской школы-интерната, мог бы удивиться мастерству и отточенности движений юных учеников. Последней противогаз надела сама госпожа Арлетта, делая глубокий, судорожный вдох.
— Я. Нет. Опасность, — медленно проговорил Февраль, приоткрывая дверь снова. — Не бойтесь.
Увидев фигуру окровавленного червя в противогазе, дети резко замолчали. Женщина вышла вперед, закрывая их своим телом — она дрожала от ужаса не меньше, чем ее воспитанники, но твердо стояла на ногах, не позволяла Февралю пройти к ним.
— Что вам нужно?! Зачем вы сюда пришли?! — воскликнула она через воздуховод противогаза. — Вы агент Остарии?!
— Простые слова. Медленно…
— Госпожа Арлетта, кажется, он вас не понимает… — тихо заметил один из мальчиков.
— Я повторяю…
Прежде, чем женщина успела договорить, раздался щелчок предохранителя. Февраль опустил взгляд — длинное дуло пистолета смотрело на него из дрожащих рук юноши лет четырнадцати. Оливковая кадетская форма сидела на нем как с иголочки, широкие плечи содрогались от паники. Дети вокруг разошлись, прижались к стенам по бокам от старшего собрата.
— П-проваливай! — выкрикнул мальчик, вскинув пистолет повыше. — Прочь!
Февраль медленно поднял руки. Сделал шаг вперед. В конце концов, ему нечего терять, он вернется в свое тело, а вот они могут и не выжить, если им сейчас не помочь.
— Тише… — прохрипел он на русском, а затем повторил на Анешурратском: — Я. Нет. Опасность.
— Прочь я сказал! — еще громче выкрикнул малец, размахивая оружием перед Февралем.
Учительница молчала. От шока она не могла проронить ни слова, да и если бы она была в норме, то тоже вряд ли бы нашла что сказать. С одной стороны — сейчас ее ученик встает на защиту младших, как и подобает офицеру. С другой — он рискует, казалось, понапрасну.
— Нет, — тихо ответил Февраль, делая еще шаг. — Оружие. Нет. Опасность — нет.
Мальчик взвел курок. Февраль резко бросился к нему, мощным хлопком ладони выбивая оружие у него из рук. Ребенок вскрикнул, пошатнулся, упал спиной вперед. Арлетта бросилась к нему, закрывая его своим телом от вторженца.
— Нет, не надо! Умоляю! Не надо! — закричала она, захлебываясь в слезах. — Умоляю вас! Прошу!
Февраль сжал отобранный пистолет в руке, покрутил его перед лицом. Найдя кнопку, он выбросил обойму из рукояти, убрал ее себе в карман, затем передернул затвор, выбрасывая патрон из патронника, оставляя от оружия лишь бесполезную без боеприпасов механическую оболочку. Взявшись двумя пальцами за дуло, он протянул пистолет обратно юноше.
— Нет опасность. Помощь.
Учительница, как и ее старший воспитанник, смотрели на окровавленную фигуру взглядами, полными непонимания и опаски. И она, и он молчали, никто не понимал что происходит и что теперь делать. Но все же мальчик протянул руку, взялся за рукоятку пистолета, убрал его обратно в табельную кобуру на поясе.
— Идти, — Февраль махнул рукой, призывая всех идти за ним. — Идти я. Идти помощь.
— Госпожа Арлетта, а мы пойдем за монстром? — подал голосок один из младших мальчиков.
— Я не знаю… — дрожащим голосом произнесла женщина. — Дети… Вставайте скорее.
— Идти! — повторил уже громче Февраль. Задерживаться было нельзя. — Идти, идти! Идти помощь! Опасность рядом!
Арлетта взяла себя в руки, поднялась с пола. Она стала спешно собирать детей вокруг себя — всего шесть человек, включая ее саму. Февраль не хотел думать о том, что случилось с остальными — он, стиснув зубы от боли, повел их наружу, прочь из темного бункера.
Поднимаясь по лестнице, ему пришлось крепко держаться за металлические поручни. Кровопотеря, по виду, не была серьезной, но сломанные ребра давали о себе знать. Скорее всего, открылось внутреннее кровотечение, и от отца Февраль знал, что с таким долго не живут.
— Госпожа Арлетта, оно, кажется, ранено, — заметил старший мальчик. — Монстру больно.
— Не говори глупостей, шагай скорее!
Лестница вела к закрытой изнутри тяжелой, металлической двери. Февраль навалился всем телом на вентиль запорного механизма, попытался отпереть, но силы покидали его. Он тяжело вздохнул, вытащил из рюкзака аптечку, протянул ее женщине с коротким, но понятным вопросом:
— Помощь?
— Я же сказал… — прошептал мальчик, выхватывая пластиковый ящик с медикаментами. — Так…
— Трамадол, — раздраженно прошипела Арлетта, выхватывая аптечку уже из его рук. — Чем слушал господина Кордо? Так…
Она отщелкнула пальцем колпачок одноразового шприца, сделала шаг в сторону Февраля. Увидев это, он закатил рукав комбинезона, подставляя левую руку под укол.
— Да, — тихо сказал он. — Помощь.
Женщина вонзила короткую иглу ему в мышцу, нажала на поршень, впрыскивая лекарство в кровоток. От ран это, конечно, не избавило, но даровало почти мгновенное облегчение — Февраль даже позволил себе глубокий вздох, полный блаженства.
— Спасибо.
Он снова навалился на вентиль, и в этот раз механизм поддался. Со скрипом запор двери пришел в движение, металлические штыри втянулись обратно в замок, и тяжелая дверь медленно распахнулась, выпуская Февраля и учительницу с детьми в разоренную школу-интернат.
С улицы доносились отдаленные, редкие выстрелы. В самом же здании было тихо, как в морге. Все, что можно было отсюда унести, другие рейдеры уже вынесли. Не осталось, наверное, ничего, что представляло бы хоть какую-нибудь ценность.
— Идти, — коротко приказал Февраль, махнув рукой. — Идти, идти.
Он вынул из-за пояса пистолет погибшего рейдера, проверил патронник. Несмотря на раны, благодаря обезболивающему он мог двигаться вперед. Проверяя каждый угол, каждый поворот, юноша вел учительницу и ее воспитанников к центральному входу. У него не было плана, но он знал, что оставлять их здесь было нельзя — слишком опасно. Молва о бункере, полном лута, уже должна была дойти до других рейдеров.
Лейтенант Майго Рревин застыл перед дверью в школу. Иронично — они не приняли его на обучение когда он был ребенком, но он все-таки сюда попал, хоть и при подобных обстоятельствах. Проверив барабан и убедившись, что у него осталось четыре выстрела, он толкнул тяжелую деревянную дверь, вошел внутрь.
Февраль, услышав скрип двери, прижался к стене, держа пистолет наготове. Дети и их учительница ахнули, встали за его спиной.
— Тихо! — шикнул на них Февраль, медленно выглядывая из-за угла.
Майго не славился своими способностями к меткой стрельбе. И за внимательность грамот никогда не получал. Но адреналин так кипел в его крови, что он смог увидеть бледное лицо червя, глядящее на него из-за ближайшего поворота. Гвардеец вскинул револьвер, сделал выстрел, бросаясь обратно ко входу, к укрытию.
— Стоять! — воскликнул Февраль, отшатываясь от пробитого пулей угла. — Я нет опасность! Я помощь!
— Да чтоб меня, уже глюки начались… — выругался Майго.
— Я помощь! Э… Арлетта, слова, слова!
Испуганная женщина непонимающе смотрела на Февраля. Спохватившись, она воскликнула:
— Здесь дети! Не стреляйте, пожалуйста!
Лейтенант Рревин стиснул зубы от злости. Слишком мало патронов. Либо он убьет ублюдка сразу, либо пострадают дети. Давай же, говорил он себе, “Шатун”, соберись!
— Сколько детей?! — воскликнул лейтенант.
— Пятеро!
— Сука… — прошептал он себе под нос. — Вы ранены?
— Н-нет! Все в порядке, не считая раздражения глаз!
— Могу, блять, понять… — горько усмехнулся Рревин, вспоминая одинаковые морды червей. — Опишите что происходит. Он вам угрожает? Держит вас на мушке?
— Эм… Д-да как бы нет, — сконфуженно ответила Арлетта, сама не до конца понимая что происходит. — Я не совсем понимаю, но, кажется, оно защитило нас от других подобных ему.
— Не лучшее время для шуток, дамочка! — заметил офицер. — Если так, то чего вы там стоите?
Арлетта медленно перевела взгляд на Февраля. Юноша все так же сжимал в руке пистолет, прижимаясь спиной к стене, тяжело дышал, морщась от боли в груди. Она нервно облизнула губы и тихо спросила:
— Идти..?
— Рядом — помощь? — уточнил Февраль.
Женщина кивнула.
— Да. Идти.
Она поманила рукой своих учеников, стала подгонять самых младших. Дети гуськом побежали к двери, туда, где стоял уставший от бойни гвардеец. Но сейчас он не думал об усталости бренной плоти — он с удивлением смотрел на то, как один за другим дети вместе с их учительницей выбегают из разоренного здания.
— Да чтоб мне провалиться… — прошептал он себе под нос.
Февраль выглянул из-за угла, чтобы убедиться, что гражданские в безопасности. Он опустил оружие — в нем уже не было нужды. Майго, поправив вечно сползающий на лоб котелок, сделал то же самое, уставившись на лицо червя в лыжной маске.
— Погоди-ка… — офицер прищурился, пытаясь вспомнить где он видел такую же маску.
Столб света, врываясь в коридоры здания яркой вспышкой, ударил в небольшой дворик на другой стороне школы. Февраль оглянулся — выход совсем близко. Сейчас это казалось наградой за то, что он пережил, за то, что сделал.
Он бросил на гвардейца последний взгляд. Коротко кивнул. И ушел.