Агония.
Канонада выстрелов разорвала легкие, вскрыла грудную клетку, раздробила ребра и позвоночник.
Боль не ощущалась где-то там, в струящихся кровью пулевых ранениях. Все тело превратилось в один сплошной комок нервов, скрученный, горящий, извивающийся. Ад был близок, но огненные ямы и кипящее масло виделись облегчением, окончанием страданий.
Тело червя рухнуло на пол. Первой дала сбой моторика организма — не было дрожи, болевых конвульсий, как это любят показывать в боевиках. Мышцы просто отключились, превратились в груду мяса, не способную выполнять свои функции.
Следом — слух. Даже звон в ушах прекратился. Не было слышно ничего, даже последних ударов искусственного сердца.
Обоняние, вкус, зрение — все это ушло разом. Не было никакого света в конце тоннеля. Не было ярких вспышек, религиозных образов. Ничего не было, только резко наступившая темнота.
Но мозг не умирал сразу, не так быстро. Он все еще чувствовал. Чувствовал, как тело, объятое жаром, резко бросает в холод от кровопотери. Чувствовал, как агонизируют умирающие синапсы мозга, как от кислородного голодания серое вещество вскипает от боли и бреда. Как мысли путаются, события забываются, стирается все, что делало тебя человеком.
В последний миг он увидел лицо. Это существо нельзя было назвать человеком, но и на животное оно не было похоже. Скорее образ — темная фигура, существующая на границе зрения, то, на что невозможно просто посмотреть. Но можно чувствовать. Не различая черт лица, Февраль все равно понимал, что оно улыбается.
— Ты весьма… Вкусный экземпляр. — голос существа словно двоился, звучал из двух ртов сразу. Низкий баритон аккомпанировал спокойному женскому голосу.
Медицинский аппарат, установленный под кушеткой больничной палаты, стал истошно пищать, фиксируя резкий выброс кортизола и катехоламинов.
“Зафиксирована смерть дубликата. Экстренный разрыв соединения. Фиксаторы активированы.”
Кевларовые ремни резко обхватили конечности бьющегося в панике тела юноши. Он только что умер, только что ощутил, как жизнь покинула его тело и как его сознание угасло, но, тем не менее, он был здесь, в стерильной палате, под гудящим аппаратом монад-соединения.
Грудь охватила сильнейшая боль, все мышцы от шеи до лобка разом свело сильнейшей судорогой. Челюсть отказывалась слушаться, а язык ощущался чужеродным паразитом, забравшимся в рот. Кислородная маска, словно намордник, не давала нормально открыть рот, присасывалась к бледной коже, впрыскивая в дыхательные пути седативный коктейль.
Февраль закричал — так, пожалуй, кричат лишь новорожденные младенцы. Это была паника, сильнейшее из чувств, что он когда-либо испытывал. Он бился на кушетке, выгибал спину, пытаясь вырваться из захвата бездушной машины, но все было тщетно.
Он умер. Он не должен быть здесь. Его вообще не должно существовать. Все это неправильно, противоестественно, и его воспаленное сознание кричало вместе с ним о том, что он должен прекратить существовать.
В палату быстрым шагом вошел врач. Он выглядел куда более спокойным, чем полагается быть в такой ситуации, хотя в его движениях и была заметна профессиональная расторопность. Одной рукой он выдвинул медицинский монитор на штативе из-под кушетки, пробежался глазами по показателям.
Взгляд Февраля беспорядочно метался по комнате. Он не должен был здесь находиться. Не должен был видеть то, что он видит. Он должен был быть мертв.
— Какого это, Февраль? Ощутить смерть и принести ее в один и тот же миг? — существо не оставляло его. Оно было там, до куда не доставал его взгляд. За спиной врача, в дальнем углу комнаты, под кушеткой.
— А-А-А-А! — разрывая голосовые связки, истошно заорал юноша.
Врач, глядя на него сверху вниз, сделал пометку на экране медицинского прибора. Нажал на кнопку за ухом, вызывая кого-то по внутренней связи.
— Вы пережили полную смерть мозга, — поправив очки, негромко сказал он юноше, что бился в панике и пытался вырваться. — Ваша эндокринная система отреагировала выбросом гормонов, таких как норадреналин, катехоламины и эндорфины.
— Выпустите меня! — продолжал кричать Февраль, едва не ломая себе кисти рук в попытках вырваться. — Верните меня обратно!
— Спокойно. Вы в безопасности. Сейчас вы можете испытывать спутанность сознания, фантомные боли, некоторые слуховые и визуальные галлюцинации. Для вашего состояния это нормально.
Существо улыбалось. Он его не видел, но знал, что оно там. Где именно значения не имело. Оно рядом. Всегда было рядом, хоть раньше юноша его и не замечал.
— О да. Всегда. С твоего самого первого вдоха. — казалось, будто бы оно знает о чем думает Февраль. И, что страшнее, знает об этом раньше его самого.
В палату, быстро семеня тонкими ножками, вбежала медсестра в синтетической форме. В руках у нее был небольшой кейс, в котором блестели в свете лампы ампулы с неизвестным содержимым.
— Вашему сознанию потребуется некоторое время, чтобы побороть диссоциативный синдром. Этот процесс можно ускорить, если ввести этот препарат. Стоимость — тридцать тысяч содан за стандартную дозу. Пожалуйста, скажите “да”, чтобы подтвердить согласие на ввод успокоительного.
— Отъебитесь! — Февраль заорал из последних сил так, что кислородная маска слетела с его лица.
Он тут же начал задыхаться. Легкие горели даже сильнее, чем при приступах астмы. Вернее, он чувствовал, что дышать не должен вовсе — его легкие были разорваны многочисленными попаданиями полицейского калибра. У него вообще не должно было быть легких.
— Виктор Аленович, чисто технически он отказался… — робко заметила девушка.
— Знаю, знаю… — вздохнул врач, потирая переносицу. — Подготовьте психиатрическую камеру.
Мужчина взялся за поручни по бокам от кушетки, стал вывозить прикованного к ней Февраля прочь из палаты. Юноша же не мог понять что происходит — все вокруг сливалось в сплошную мешанину из образов, вспышек света и цветов. Неизменным оставалось лишь одно, и это пугало больше всего прочего. Существо, что он едва мог увидеть, никуда не делось. Оно было здесь. Оно всегда было рядом, но только сейчас он смог это осознать.
Прикованного юношу привезли в комнату, отличающуюся от прочих. Здесь, на толстом штативе, был установлен огромный ЭЛТ-монитор, черный и безмолвный. Кроме него в комнате не было ничего, даже свет под потолком вскоре погас. Тяжелая стальная дверь захлопнулась за ним, оставляя его одного в тишине и темноте. Паника не отступала, но здесь, в камере сенсорной депривации, дышать стало немного легче.
Экран загорелся, заставив Февраля зажмуриться от неожиданно яркого света. Теперь его взгляду было за что зацепиться, он видел, как на гладкой стеклянной поверхности пробегают строчки кода, активно работает командная строка. Затем, он увидел символ — человеческий глаз с чем-то напоминающим серп под нижним веком.
— Запомни, — существо из кошмаров заговорило с ним в последний раз. — Они будут лгать тебе. Они будут тебя использовать. Для них ты не более, чем инструмент. У тебя есть только Я.
Тишина. Образ темной фигуры исчез, растворился в темноте комнаты. Теперь остался лишь он, мокрый от ледяного пота, и огромный экран, взирающий на него единственным оком.
— Здравствуй, — тишину прервал приятный, нежный женский голос. — Как мне к тебе обращаться? Тебе комфортнее твое настоящее имя, или то, что тебе дала Айна?
Голос звучал фальшиво. Словно он был синтезирован, соткан из строчек кода, а не вибраций человеческих голосовых связок. Но, тем не менее, он не становился от этого жутким, а совсем напротив, казался знакомым и успокаивающим.
— Откуда вы..?
— Пожалуйста, не переживай, — заметив подскочивший пульс, голос принялся успокаивать юношу. Звуки речи ласкали слух так, что казалось, будто бы чья-то ладонь нежно касается его головы, гладит. — Мы ведем записи обо всех, кто прошел через нашу клинику. Начнем с начала, я — Харита. Я та, что ответственна за рождение тела, в котором ты испытал смерть. Как мне тебя называть?
— Ф… Февраль… — облизнув пересохшие губы, хрипло ответил юноша.
— Хорошо, Февраль. Пожалуйста, скажи мне, как ты себя чувствуешь?
— Я не… Я не знаю, никак не чувствую. Я как будто не должен себя никак чувствовать.
Изображение на мониторе сменилось. Теперь на нем была схема человеческого тела с изображением акупунктурных точек монады.
— Тебе страшно. Мне жаль. Но твое состояние — нормальная реакция психики на околосмертные переживания, — от продолжающихся звуков искусственного голоса у Февраля по рукам побежали мурашки. — Пожалуйста, взгляни на эту схему. Ты знаешь о том, что такое монада?
— Это, вроде… Душа? Или что-то вроде такого?
— Душа — слишком узкое понятие для подобного, но ты близок. Монада — это совокупность твоей первичной сущности, твоего эфирного и физического тела. Первое проще всего сравнить с Эго, твоей личностью, суммой всего, что делает тебя тобой. Второе — первичная энергетическая оболочка твоего сознания. А третье…
— Я знаю что такое физическое тело, спасибо, — раздраженно процедил сквозь зубы Февраль. — Я, блядь, не ребенок. Мне не надо это разжевывать.
— Хорошо. Я перейду к главному. Ты не против?
Февраль поджал губы, медленно кивнул.
— Хорошо. Каждая монада может быть составлена из разных элементов, перечисленных выше. Будучи человеческим существом, ты не обязан оставаться в одном физическом теле или одной эфирной оболочке. Более того, они сменяются, когда твое физическое существование подходит к концу. Здесь, в Тацит Биоворкс, мы лишь временно имитируем этот процесс, позволяя занимать временные оболочки, называемые дубликатами. Впрочем, тебе лучше известно слово “червь”.
— К чему вся эта лекция? Просто отпустите меня уже!
— Я почти закончила. Ты хорошо справляешься. Я тобой горжусь, — в иной ситуации, эти слова показались бы Февралю иронией, но не сейчас. — Каждая монада, будучи сущностью, способной к изменению формы, имеет определенный потенциал. Представь себе ноосферу как большое, спокойное озеро.
Картинка снова сменилась. Февраль смотрел на спокойную водную гладь, в которой отражалось закатное солнце.
— В среднем, люди имеют потенциал, равный трём по шкале Андреева.
В озеро упал небольшой камешек, создавая волны, расходящиеся большим, ровным кругом.
— Это позволяет сменять физические оболочки без особого риска для здоровья, если не злоупотреблять этой возможностью. Некоторые монады сильнее, и, соответственно, могут делать это чаще и эффективнее.
В водную гладь упал большой валун, вода вспенилась, пошла волнами. Отражение солнца стало неразличимым, превращаясь в череду оранжевых мерцающих полос.
— И чем слабее монада, тем реже и осторожнее рекомендуется использовать дубликатов. В некоторых случаях, от этого лучше и вовсе отказаться.
— К чему все это? О чем ты? — нервно вздохнул юноша.
— Потенциал твоей монады равен единице.
Слова гулким пульсом ударили в уши. Февраль почувствовал, как у него на мгновение замирает сердце. На экране все то же спокойное озеро, и он едва смог увидеть, как водной глади коснулась крошечная песчинка.
— Что это значит..? — прошептал он, едва шевеля пересохшими губами.
— Февраль, прежде всего тебе стоит понять, что это не…
— Что это значит?! — голос юноши сорвался на крик.
Компьютер молчал. Харита словно подбирала правильные слова, анализировала состояние пациента.
— При повторном использовании дубликатов, возможно развитие диссоциативного расстройства, нарушения структуры личности. Если проще… Провалы в памяти, нарушения психики, восприятия самого себя.
— Как часто я могу ходить в рейды?
— Лучше — вообще не ходить. Риски будут минимальными, если пытаться не чаще раза в месяц, в лучшем случае. И осторожно, без смертей.
Февраль прикусил губу, закрыл глаза. Значит, это все. Его рейдерская карьера закончилась, не успев толком начаться. Он слишком много о себе возомнил. Решил, что он может всех спасти, что может решить все проблемы этого мира. Может наказать тех, кто приносит хаос в миры, которые не имеют ни малейшего представления о Сопряжении и многомерности. Но нет — на этом все.
— Пожалуйста, пойми, что это опасно для тебя самого. Ты не сможешь принести пользу, если просто потеряешь себя, — наконец продолжила Харита. — Поэтому ты должен следить за собой. Внимательно следить. Пожалуйста, пообещай мне.
— Иди ты в…
— Февраль, пожалуйста, — она не дала ему договорить. — Тебе нужно напомнить себе о том, кто ты есть. О своем настоящем теле. Мы зафиксировали признаки физического истощения. Когда ты в последний раз ел, нормально спал?
Февраль не ответил. Она была права — все, что он делал с тех пор, как пришел в этот мир, это пытался найти свое место, пытался помочь другим, найти способ выполнить данное родному человеку обещание. И пил, конечно же, но за этот эпизод он винил исключительно Айну.
— Пожалуйста, — повторила Харита. — Позаботься о себе. Сходи поесть, хорошо поспи. Купи себе что-нибудь, просто так.
Большой монитор загудел, из него раздалось высокое жужжание матричного принтера. Из небольшой щели в самом низу медленно выползал перфорированный лист бумаги.
Зажимы наконец ослабли, Февраль смог подняться с кушетки. Харита смотрела на него своим единственным, немигающим глазом. Юноша потянулся к ней рукой, взял листок, прочел то, что напоминало врачебный рецепт:
- Правильное, обильное питание.
- Обильное питьё.
- Длительный сон (не менее восьми часов).
- Любовь к себе.
Ниже, в самом низу листа, красовалось небольшое ASCII-изображения сердечка, отчего Февраль невольно усмехнулся.
— Это все? — хрипло спросил он, поднимаясь с кушетки.
— Да. Пожалуйста, будь осторожен.
Он вытер пот со лба, шатающейся походкой побрел к выходу — из комнаты, из коридора, из здания, и прочь, в город, из района Шаньжоу. По пути он лишь забрал самое ценное, что имел — банку с прахом своего отца. Ноги несли его прочь из этого проклятого места. Здесь его уже ничего не ждало. Здесь он не мог ни на что повлиять, не мог никому помочь. Даже его душа оказалась такой же жалкой, слабой и никчемной, как его больное тело.
Городу было плевать. Сопряжению вообще плевать на всех, кто не заслужил к себе внимания со стороны. Миллионы и миллиарды людей копошились на внутренней стороне сферы каждый “день” — и это при том, что ни дня, ни ночи здесь не существовало. Бесчисленное количество душ, и Февраль — лишь одна из них, жалкая даже на фоне обычных людей. Может ли он вообще хоть что-нибудь? Может ли хоть что-то сделать?
Сидя в полупустом вагоне метро, прижимая к груди банку с прахом, он смотрел куда-то прочь, сквозь собственные мысли и сознание. Его губы шептали, как мантру, бесчисленные извинения:
— Прости, что не сказал, что вылетел из института. Прости, что тогда не смог дать отпор, и мне сломали нос. Прости, что не смог найти нормальную работу. Прости, что… Прости, что не смог выполнить обещание. Я не могу, пап, прости…
Поезда один за другим несли его прочь. Путь был неблизкий, и за несколько часов бесконечных пересадок он все глубже погружался в пучину самобичевания. Его трясло, глаза болели от невозможности даже нормально заплакать. Хотелось просто забиться в угол потемнее и тихо, никому не мешая, сдохнуть.
Он не заметил, как добрался до высокого бетонного здания, окруженного стеной и вышками с часовыми. Текст, который он мог понять, казался ему странным, неправильным — не иероглифы, не руны, а обычная, нормальная латиница, скромно отпечатанная на бронзовой табличке перед входом: “Embassy of the Shadanakar Brahmafatura”.
Февраль остановился, не решаясь сделать шаг вперед. Всего один шаг, нужно было только ступить на землю, принадлежащую объединению ООН и БРИКС, всего-лишь прийти и сдаться. Да, это бы означало тюремный срок и возвращение к одинокой жизни в мире, где он никому не нужен, но то же ждало его и здесь. Тут, в Сопряжении, он был меньше, чем никем. В Шаданакаре же всем было плевать на потенциал твоей монады.
Он оглянулся, в последний раз бросая взгляд на Сопряжение. На высокие, грязные стены, на заполненные людьми тысяч миров улицы, на звезду, скованную кольцами. И прямо перед тем, как он сделал последний шаг, он увидел граффити на стене здания напротив. Кто-то постарался сделать так, чтобы надпись было видно из любого окна посольства. Рабочий в люльке уже спускался к ней с ведром краски.
Они лгут тебе. Они тебя используют.
С вышки у входа в посольство на юношу смотрел солдат в форме ВС РФ. Он облокотился на перила, и, глядя на него сверху вниз, лениво спросил:
— Ты заходить-то будешь, нет?
В голове всплыли все те обещания, которые он дал сам себе, дал другим. Айна там, ей больше никто не поможет, зная ее характер. И лицо ребенка, испуганного, не понимающего что происходит.
— Нет. Пошли вы все нахуй. Нихера вы обо мне не знаете.
Пришло время возвращаться. Впереди было еще много дел — собраться в рейд, спасти Айну, показать другим рейдерам, что бывает с теми, кто не умеет вести себя в гостях.
Плевать, что он слабее остальных. Плевать, что попыток меньше. Все это означало только одно — брать нужно не силой и бесконечными попытками, а умом.
Темная фигура всегда была рядом. Она всегда будет рядом. И она улыбалась.