Левый прямой, правый прямой. Левый прямой, правый прямой.
Движения самые простые.
Но по пятьсот раз на каждую сторону – это тысяча прямых ударов, тысяча боковых, тысяча апперкотов, тысяча ударов локтями, тысяча ударов коленями и тысяча лоу-киков.
В сумме – шесть тысяч движений.
Шэнь Фэй стоял впереди строя и тоже отрабатывал удары.
Его движения неизменно оставались безупречными: разворот тажи, включение плеча, выброс кулака, возврат на исходную.
Каждый удар был как первый, ни малейшего изъяна в технике.
Совсем стемнело.
Шэнь Фэй вытащил из вещмешка две керосиновые лампы, зажег их и повесил на каменную стену карьера.
Тусклый свет выхватил из темноты два круга на усыпанной щебнем земле; тринадцать теней вытянулись до невозможности и заплясали на скале в такт ударам.
Левый прямой, правый прямой.
Левый боковой, правый боковой. Левый апперкот, правый апперкот.
Сознание Сян Нана начало затуманиваться.
Дело было не в усталости, а в каком-то механическом отупении.
Его тело продолжало двигаться – разворот таза, включение плеча, удар, возврат... – но мозг в этом процессе больше не участвовал.
Тело запомнило последовательность и выполняло её на автопилоте, тогда как разум напоминал системный блок с отключенным монитором: процессуатор ещё пахал, но на экран уже ничего не выводилось.
Он вдруг вспомнил слова Шэнь Фэя.
Спать меньше трех часов в сутки – верный способ дойти до галлюцинаций от недосыпа.
До галлюцинаций он пока не докатился, но смысл сказанного Шэнь Фэем начал до него доходить.
Пять тысяч.
Шесть тысяч.
─ Стоп.
Руки Сян Нана бессильно опустились, словно в них налили свинца.
Шэнь Фэй взглянул на часы.
─ Последнее упражнение на сегодня: трёхкилометровый кросс на расслабление, без снаряжения, темп свободный; как добежите – ужин и отбой.
Три километра, без снаряжения.
Сян Нану едва не стало смешно.
Еще утром преодолеть три километра налегке казалось ему сущим пустяком, обычной разминкой.
Но теперь эта трехкилометровая дистанция виделась ему самой длинной в жизни.
Он побежал.
В ногах не осталось ни единой унции силы, разбитые колени отзывались острой болью при каждом шаге, а руки до сих пор крупно дрожали после шести тысяч ударов.
Однако в голове царила абсолютная пустота – ни тревоги, ни жалости к себе, ни подсчетов оставшегося пути. Просто бег.
Левая нога, правая нога, дыхание.
Дистанция позади.
Когда тринадцать бойцов вернулись к складу, кухня уже доставила ужин.
Котел тушеной капусты с вермишелью, корзина пампушек-мотоу, бачок с кипятком. Пайковый стандарт оказался на голову выше обычного: в капустной похлёбке плавали кусочки мяса, а пампушки были из белой муки, а не из смеси злаков.
Шэнь Фэй велел им садиться за стол.
Пять минут.
Сян Нан вцепился в пампушку, откусив сразу половину. Сладость теста взрывной волной прокатилась по рту – никогда в жизни хлеб не казался ему настолько вкусным. Горячая капустная похлёбка обожгла горло, разлилась теплом по желудку, и во всем теле словно заново включили подзарядку.
Время вышло.
─ Отбой. Завтра сбор в четыре тридцать утра.
…
Тринадцать человек зашагали в казарму, отыскивая свои нары.
Лэй Дамин тяжело рухнул на край койки, сквозь бинты на обоих коленях проступили багровые пятна.
Он долго смотрел себе на колени, а затем глухо бросил: ─ Ну что, всё еще крутые?
Голос звучал негромко, но услышали его все в казарме.
Сян Нан приоткрыл глаза. Гао Чэн воротился с боку на бок.
Чэнь Эрдун лежал на спине, не двигаясь, однако его левое ухо едва заметно повернулось в сторону Лэй Дамина.
Лэй Дамин не стал ждать ответа и продолжил сам:
─ Больше не крутые.
Он откинулся назад, рухнув на матрас, и уставился в потолок: ─ Сегодня утром я еще рассуждал: подумаешь, адская неделя, насколько лютой она может быть?
─ Я в роте охраны от зари до зари херачил по три кросса по пять километров да по двести отжиманий поверх, первый парень на деревне.
─ Старшина говорил, что я не человек, а лошадь ломовая.
─ Теперь-то я понял.
─ По сравнению с сегодняшним днем те мои тройные пятерки были просто прогулкой.
Гу Чжунь лежал ничком, уткнувшись лицом в подушку, и глухим голосом произнес: ─ Это ты-то первый парень по отжиманиям?
─ С чего бы это? – встрепенулся тот.
─ Двести десять раз, – Гу Чжунь повернул голову набок. ─ Чжао Шитоу сделал двести двадцать.
Лэй Дамин подавился воздухом.
Из угла донесся голос Чжао Шитоу – ровный, бесцветный, будто он рассказывал о чем-то постороннем: ─ Когда я в разведроте свиней пас, то тренировался дополнительно по собственной программе.
─ …Ты в свинарнике-то с какого перепугу тренировался?
─ Свиней гонял.
Казарму на секунду залила тишина, а затем взорвался смех.
Не раскатистый хохот, а тот самый хриплый смешок на грани срыва, исторгнутый из глоток людьми, дошедшими до предела человеческих сил.
Сян Нан хохотал до рези в коленях, зажимая их руками. Гао Чэн уткнулся лицом в одеяло, его плечи ходили ходуном.
Даже Чэнь Эрдун улыбался – беззвучно, лишь растянув губы и чуть шевеля левым ухом.
Закончив смеяться, Лэй Дамин завернулся в одеяло по самые плечи: ─ Короче говоря, сегодня я шляпу снимаю.
─ Семь упражнений… Две ходки по десять километров с полной выкладкой, двести отжиманий, пять подъемов на отвесную двадцатидвухметровую скалу, заплыв на восемьсот метров, шестьсот метров ползком по курумнику, шесть тысяч боевых элементов и в завершение трёшка…
─ Это же программа по планомерному уничтожению личного состава.
Гао Чэн, лежа на койке у стены, сдернул с носа очки и принялся медленно протирать стёкла краем наволочки: ─ Между прочим, сегодня ты нес на тридцать килограммов меньше.
Лэй Дамин умолк.
Гао Чэн продолжил: ─ На подъеме инструктор забрал твой вещмешок себе. Девяносто килограммов, и он пролетел с ними последние два километра. Не заметил его спину? Девяносто кило сверху легли, а он даже не согнулся.
─ Я видел, – голос Лэй Дамина упал до шёпота. ─ Я как раз плелся за ним. У него на шее жила натянулась, как тетива на луке.
Повисло молчание.
Сян Нан, уставившись в потолок, внезапно вымолвил: ─ Парни, а ведь ему всего двадцать три.
─ Младше меня на два года.
Лэй Дамин перевернулся с боку на бок, и доски нар жалобно скрипнули: ─ Двадцать три года, а прет с девяностокилограммовым грузом десятку так, словно на прогулку вышел.
─ Двести отжиманий – и ни единого сбоя дыхания, на скалу в двадцать два метра взлетел за сорок секунд, а я, мать моя, карабкался почти три минуты.
─ Страшна в нем вовсе не физическая форма, – Гао Чэн водрузил очки на переносицу, и стёкла блеснули в свете керосинки. ─ Страшен темп.
─ Темп?
─ Ты за его бегом следил? Частота шагов от старта до финиша не меняется ни на единую долю, длина шага – идеальная.
─ Что в гору, что под гору.
─ Что на первом километре, что на десятом.
Голос Гао Чэна звучал негромко, но в каждом слове чувствовалась скрупулезность заправского механика, препарирующего агрегат: ─ Я через свои руки пропустил столько двигателей, но ни один не выдает подобной стабильности. У любого мотора есть тепловое увядание мощности, а у него – нет.
Чэнь Эрдун подал голос – неожиданно тихо, словно боясь спугнуть тишину: ─ Когда он плыл, пульс не менялся.
Все головы повернулись к нему.
Чэнь Эрдун лежал на боку, чуть вывернув левое ухонаружу: ─ Я слышал. Перед тем как войти в воду, его пульс составлял пятьдесят два удара в минуту.
─ Добрался до противоположного берега – пятьдесят три. Вернулся обратно – снова пятьдесят три.
─ Восемьсот метров в ледяной воде, пятнадцать килограммов груза сверху, а частота сердечных сокращений подскочила всего на один удар.
В казарме воцарилось молчание.
Язычок пламени в керосиновой лампе качнуло сквозняком из дверной щели, и три тени на стене синхронизировались в едином подергивании.
Да неужто эта силища… да главный инструктор вообще мать его… человек или нет?!