!!! ВНИМАНИЕ, ДАННАЯ НОВЕЛЛА НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Весна 1939 года выдалась ранней и на удивление тёплой. Снег сошёл ещё в марте, обнажив серые камни и чахлую траву на склонах, а к маю воздух прогрелся настолько, что Джейкоб мог ходить в одной рубашке, не накидывая поверх куртку. Ему шёл семнадцатый год, и он знал, что это его последняя весна в рыбацком городке.
Шестнадцать лет — возраст, когда заканчивали обязательную школу. Дальше пути расходились: одни шли в море с отцами, другие нанимались на лесопилку или консервный завод, третьи уезжали в Берген или Осло искать лучшей жизни. Джейкоб твёрдо знал, к какой категории относится он. Последние два года стали для него временем странного, почти невероятного затишья. После истории с собакой Эйнара мальчишки обходили его дальней дорогой, перешёптываясь за спиной, но не смея бросить и слова в лицо. Эйнар и вовсе стал тенью прежнего себя — осунувшийся, молчаливый, он сторонился даже собственных друзей и почти не появлялся на людях. Джейкоб не испытывал ни торжества, ни жалости. Эта глава его жизни была закрыта, а прочитанные книги научили его не оглядываться на поверженных врагов.
Но была и другая перемена, которую он ощущал внутри себя, но гнал прочь всякий раз, когда мысли пытались к ней прикоснуться. После той ночи, когда он убил Белочку, с ним что-то произошло. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Это не было просто чувством вины или ужаса — с ними он справился быстро. Это было нечто более глубокое. Будто в ту самую минуту, когда он стоял над ещё тёплой тушей и смотрел на кровь, впитывающуюся в землю, в него проскользнуло нечто извне. Нечто тёмное, чужеродное и в то же время странно родное, словно недостающая часть его собственной души. Он не думал об этом осознанно, но временами, когда ловил своё отражение в луже или в мутном стекле, ему казалось, что из его глаз смотрит кто-то ещё — более старый, голодный и жестокий, чем он сам. Это должно было пугать, но Джейкоб почему-то чувствовал себя… нормально. Даже более, ему нравилась эта необычная перемена в нём. Он теперь всегда чувствовал, что рядом кто-то есть, и это странным образом помогало справляться с одиночеством.
Сингрид Руд оставалась единственным человеком, с кем он проводил время добровольно.
Их дружба, начавшаяся как холодный расчёт с его стороны, за эти годы обросла чем-то, что сам Джейкоб не решался назвать привязанностью. Он по-прежнему видел в ней в первую очередь дочь богатого рыбака, свой живой щит, но теперь, помимо этого, он начал замечать в ней и другие вещи. Сингрид была остра на язык и умела смеяться над собой — редкое качество для тех, кто с детства привык к поклонению. Она читала книги, которые он ей советовал, и потом могла спорить о них часами, подмечая детали, которые ускользнули даже от него. Она никогда не смотрела на него сверху вниз, и это подкупало больше всего.
Сингрид, со своей стороны, не скрывала своего отношения. Ей шёл восемнадцатый год, она расцвела, превратившись из хорошенькой «лисички» в настоящую красавицу-лисицу. Её рыжие волосы, унаследованные от отца, горели на солнце, как расплавленная медь, а карие глаза смотрели на мир с той спокойной уверенностью, которую даёт только богатство и твёрдое положение в обществе. У неё не было отбоя от женихов — сыновья зажиточных рыбаков и мелких торговцев из соседних городков частенько приезжали к Рудам с визитами, надеясь добиться её расположения. Но Сингрид всем давала от ворот поворот. Её сердце было занято тем единственным, кто никогда не просил её руки.
Она не говорила об этом прямо — воспитание не позволяло. Но её намёки становились всё прозрачнее с каждым месяцем.
— Знаешь, отец вчера опять спрашивал, почему я до сих пор не присмотрела себе кого-нибудь, — сказала она однажды, когда они сидели на камнях у берега, глядя на закатное море.
Джейкоб не повернул головы. Его взгляд был устремлён на линию горизонта, туда, где серо-синяя вода встречалась с бледно-розовым небом.
— И что ты ответила?
— Что мне никто не нужен. Пока что.
Она сделала ударение на последних словах, и в её голосе прозвучал вызов. Джейкоб прекрасно понял, на что она намекает, но лишь слегка улыбнулся, продолжая смотреть на море.
— Мудрое решение. Ты достойна лучшего. Все эти мальчишки, которые вьются вокруг тебя, только и умеют, что хвастаться уловом да меряться силой. Они быстро достанут тебя своими тупыми разговорчиками.
Сингрид фыркнула, явно раздосадованная его реакцией, но ничего не сказала. Она привыкла к его манере уходить от ответа, но не переставала пытаться.
В другой раз, когда они возвращались из школы и проходили мимо дикой яблони, она остановилась и, сорвав ветку с бело-розовыми цветами, протянула ему.
— Держи. Это тебе.
Джейкоб принял ветку, покрутил в пальцах, и его улыбка стала чуть более насмешливой.
— Спасибо. Буду хранить как память о родном крае.
— Память о родном крае? — она нахмурилась. — Ты говоришь так, будто собираешься уезжать.
— Рано или поздно все отсюда уезжают, — пожал он плечами. — Я не исключение.
Сингрид ничего не ответила, но весь оставшийся путь до дома была задумчива и молчалива. Джейкоб чувствовал, как между ними нарастает напряжение, подобное статическому электричеству перед грозой. Он знал, что рано или поздно ей надоест играть в загадки, и она заговорит прямо. И тогда ему придётся либо ответить, либо окончательно разрушить то хрупкое равновесие, которое между ними установилось.
Он надеялся, что этот момент наступит не раньше, чем он сбежит из этого убогого места, и неловкого разговора о чувствах удастся избежать.
***
В последнюю неделю мая, когда занятия уже закончились и впереди маячило свободное лето, Сингрид пришла к старому сараю Джейкоба сама.
Это было впервые. Обычно они встречались на нейтральной территории — у школы, на берегу, иногда у рынка, но чтобы она пришла к его жилищу, в эту жалкую лачугу на отшибе, куда даже соседи брезговали заходить, — такого не случалось ни разу. Джейкоб как раз сидел на пороге.
Завидев знакомую рыжую голову, он поднялся, стряхивая с колен невидимые пылинки. Его лицо озарилось тёплой улыбкой — той самой, отрепетированной до совершенства.
— Сингрид! Какими судьбами? Решила навестить старого отшельника?
Она оглядела сарай — покосившиеся стены, мох в щелях, дырявую крышу, — и в её глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на боль. Но она быстро справилась с собой и улыбнулась в ответ.
— Здравствуй, Джейкоб. Я зашла спросить, не хочешь ли ты завтра сходить со мной в лес? За ягодами. Говорят, черника уже поспела на дальних полянах.
Джейкоб приподнял бровь.
— В лес? Но это же почти день пути в одну сторону. Мы не обернёмся засветло.
Сингрид усмехнулась, и в её глазах заплясали озорные искорки. Она скрестила руки на груди и чуть склонила голову набок, всем своим видом выражая превосходство.
— Ты когда-нибудь ездил на оленях, Джейкоб?
Он замер.
— На оленях? — переспросил он, и в его голосе, против воли, прозвучало искреннее удивление.
— Ага! — Она шагнула ближе, и её улыбка стала шире. — У моего отца их три. Он иногда даёт их соседям, когда нужно что-то перевезти или добраться до дальних пастбищ. Завтра мы можем взять двоих — это быстрее, чем идти пешком. Ты ведь никогда не ездил на оленях, правда?
— Не приходилось, — признался Джейкоб, и его аналитический ум уже начал просчитывать новую возможность. И правда, он — коренной норвежец (наполовину), и ни разу в жизни не побыл верхом на олене. Это был пробел, который следовало заполнить.
— Тогда решено! — хлопнула в ладоши Сингрид. — Завтра утром, сразу после рассвета. Я зайду за тобой. И не вздумай отказываться!
Джейкоб смотрел на неё — на её горящие глаза, на раскрасневшиеся щёки, на выбившиеся из косы рыжие пряди, — и чувствовал странную смесь любопытства и настороженности. Она затеяла что-то большее, чем простой поход за ягодами. Он видел это по её лицу, по тому, как она нервно теребила край передника, как её голос звучал чуть выше обычного. Но отказываться и правда не хотелось. Лес, олени, целый день вдали от людей — это было похоже на маленькое приключение, которого ему так не хватало последние месяцы.
— Хорошо, — со вздохом сказал Джейкоб, сдаваясь. — Уговорила. Завтра на рассвете.
Сингрид просияла и, не удержавшись, чмокнула друга в щёку — быстро, почти невесомо, — а затем развернулась и почти бегом бросилась прочь, оставив его стоять на пороге сарая с застывшей на лице улыбкой.
Юноша проводил подругу взглядом и медленно коснулся пальцами того места на щеке, где только что были её губы. В груди что-то непривычно потеплело. Странное, незнакомое чувство. Джейкоб нахмурился и усилием воли загнал его поглубже, в ту самую ледяную пустоту, где хранились все его непрошеные слабости.
Завтра будет важный день. И он должен быть к нему готов.
***
Олений загон Харальда Руд находился на окраине городка, там, где каменистая почва сменялась редким лесом и кустарником. Это был добротный, огороженный высокими жердями участок с небольшим навесом от дождя. Когда Джейкоб и Сингрид подошли к загону, солнце только-только показалось из-за горизонта, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Воздух был чистым и холодным, пахло мокрой травой, хвоей и чем-то терпким, лесным.
Три оленя стояли в дальнем углу загона, лениво пережёвывая жвачку. Это были крупные, мощные животные с ветвистыми рогами и тёмными, блестящими глазами. При виде людей они насторожились, подняли головы, но не двинулись с места. Сингрид уверенно направилась к ним, и олени отреагировали на неё спокойно — старший, самый крупный самец, даже сделал шаг навстречу и ткнулся мордой в её ладонь.
— Это Бьёрн, — сказала Сингрид, поглаживая животное по шее. — Он у нас самый спокойный. Отец говорит, он как большая собака, только рогатая. А вон те, поменьше, — Фритьоф и Свен. Они тоже хорошие, но Фритьоф иногда упрямится.
Джейкоб стоял у изгороди и наблюдал. В его груди зарождалось какое-то неприятное предчувствие. Он видел, как олени косятся на него своими влажными, тёмными глазами — не так, как на Сингрид, а иначе. В их взглядах читалось беспокойство. Словно они чуяли что-то, чего не могла уловить стоявшая рядом девушка.
— Подойди ближе, — позвала Сингрид, оборачиваясь. — Не бойся, они не кусаются.
— Я и не боюсь, — спокойно ответил Джейкоб и, отлепившись от изгороди, медленно направился к животным.
Он сделал несколько шагов, и олени отреагировали мгновенно. Бьёрн перестал жевать и попятился, кося глазом на приближающегося человека. Фритьоф и Свен забеспокоились ещё сильнее — они начали переступать с ноги на ногу и тревожно фыркать. Воздух вокруг словно наэлектризовался.
Джейкоб остановился. Олени отошли ещё дальше, прожигая незнакомца немигающими взглядами. Звери, в отличие от людей, знали, что перед ними не просто юноша, а некто, за кем стоит нечто очень тёмное, и это нечто их пугало. Они чуяли исходящую от Джейкоба тьму так же ясно, как запах крови или дыма.
Сингрид нахмурилась, переводя взгляд с оленей на Джейкоба и обратно.
— Странно… — пробормотала она. — Они обычно спокойные, даже с чужими. Отец часто даёт их соседям, и никто не жаловался.
— Может, они просто не привыкли ко мне, — предположил Джейкоб, стараясь, чтобы его голос звучал беззаботно.
— Может быть… — Сингрид покачала головой, но в её глазах мелькнуло сомнение. — Ладно, давай я покажу тебе, как нужно седлать. Бьёрн у нас самый смирный, так что на нём поедешь ты.
Она подвела его к большому камню, служившему подставкой, и показала, как крепить упряжь. Джейкоб внимательно наблюдал, запоминая каждое движение. Затем настала его очередь. Он осторожно приблизился к Бьёрну, стараясь двигаться плавно и не делать резких движений. Олень стоял на месте, но его бока тяжело вздымались, а в глазах застыл животный ужас.
— Спокойно, — прошептал Джейкоб, протягивая руку. — Я тебя не трону.
Он коснулся тёплой, жёсткой шерсти. Бьёрн вздрогнул всем телом, но устоял. Джейкоб, следуя указаниям Сингрид, начал закреплять седло. Всё шло хорошо, пока он не взялся за поводья.
В следующую секунду произошло то, чего никто не ожидал.
Бьёрн издал дикий, пронзительный вопль — не ржание, не мычание, а какой-то первобытный крик ужаса, — и резко рванулся в сторону. Его рога просвистели в опасной близости от головы Джейкоба. Копыта взметнулись в воздух, и если бы он не отпрянул в последний момент, удар пришёлся бы ему прямо в грудь. Он упал на спину, перекатился по жёсткой траве и вскочил на ноги, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.
Бьёрн метался по загону, круша всё на своём пути. Фритьоф и Свен вторили ему, создавая оглушительный шум. Казалось, ещё мгновение — и животные снесут изгородь и разбегутся.
— Бьёрн! Бьёрн, тихо!
Голос Сингрид прозвучал резко, как удар хлыста. Она бросилась к оленю, встав прямо у него на пути. Джейкоб хотел окликнуть её, предупредить об опасности, но слова застряли в горле. А затем произошло нечто, от чего он замер, не в силах отвести взгляд.
Сингрид не испугалась. Она стояла прямо перед обезумевшим животным, примирительно выставив руки вперёд, и говорила с ним — низким, спокойным, почти гипнотическим голосом. Олень замер, дрожа всем телом, его глаза налились кровью, но он не двигался. Девушка сделала шаг, другой, и положила ладонь на его морду. Бьёрн всхрапнул, но не отшатнулся. Его дрожь постепенно утихала.
— Тише, мой хороший, тише… — ворковала Сингрид, поглаживая животное по носу. — Никто тебя не тронет. Всё хорошо, всё хорошо…
Прошло несколько минут, прежде чем олень окончательно успокоился. Фритьоф и Свен тоже затихли, сбившись в кучу в дальнем углу загона. Сингрид обернулась к Джейкобу, и в её глазах читалось искреннее изумление.
— Ничего не понимаю… — произнесла она, качая головой. — Он никогда так себя не вёл. Даже с пьяными рыбаками, которые дёргали его за рога, он был спокойнее. Что ты ему сделал?
— Ничего. — Джейкоб отряхнул рубашку и поправил волосы, стараясь скрыть незваную дрожь в руках. — Просто подошёл. Может, ему не понравился мой запах?
— Запах… — Сингрид задумчиво посмотрела на него. — Может, и так. Но это очень странно.
Она ещё раз оглядела его с ног до головы и махнула рукой.
— Ладно, план меняется. На Бьёрне поеду я, а ты сядешь позади. Двоих он точно выдержит, я с отцом часто так ездила. Тех двоих оставим — они сегодня явно не в духе.
Джейкоб кивнул, не споря. Он всё ещё чувствовал, как колотится сердце, и это раздражало его. Он не привык терять контроль над ситуацией, а сейчас животное едва не убило его — и он ничего не мог с этим поделать.
Они выехали через полчаса. Бьёрн, успокоенный Сингрид, вёл себя смирно — видимо, близость хозяйки действовала на него благотворно. Джейкоб сидел позади, держась за специальные ремни на седле. Ехать было непривычно, но не слишком сложно. Олень двигался плавной, покачивающейся походкой, и вскоре они углубились в лес.
***
Лес встретил их прохладой и тишиной. Сосны и ели тянулись вверх, образуя густой полог, сквозь который пробивались редкие солнечные лучи. Земля была устлана мягким мхом, и копыта оленя ступали по нему почти бесшумно. Пахло смолой, прелыми листьями и чем-то сладким — возможно, уже поспевающей черникой.
Сингрид сидела впереди, уверенно направляя Бьёрна по едва заметной тропе. Её рыжие волосы, заплетённые в косу, перекинулись через плечо и касались плеча Джейкоба. Она молчала, но это молчание было наполнено каким-то особым, интимным смыслом. Джейкоб чувствовал тепло её тела, ощущал лёгкий запах мыла и каких-то трав, исходивший от её одежды, и ему приходилось напоминать себе, зачем он здесь.
— Здесь очень красиво, — произнёс он, чтобы разрядить обстановку.
— Да. — Сингрид чуть повернула голову, и он увидел её профиль — прямой нос, мягкий подбородок, длинные ресницы. — Я люблю это место. Мы с отцом часто приезжали сюда, когда я была маленькой. Он учил меня различать следы зверей и находить ягодные поляны. — Она помолчала. — Знаешь, я никогда никого сюда не приводила.
Джейкоб уловил смысл этих слов, но снова сделал вид, что не понял.
— Для меня большая честь быть первым.
Сингрид тихо фыркнула — не то усмехнулась, не то вздохнула, но промолчала. Джейкоб немного выдохнул.
***
Они добрались до поляны ближе к полудню. Это было удивительное место: небольшой луг, окружённый высокими соснами, сплошь усыпанный черничными кустами. Ягоды блестели на солнце, как россыпь тёмно-синих драгоценных камней. Где-то неподалёку слышалось журчание ручья. Сингрид спрыгнула с оленя, привязала Бьёрна к дереву и, подхватив корзины, направилась к кустам.
— Ну что, приступим? А то нам ещё обратно ехать.
Они собирали ягоды около часа. Джейкоб работал методично и быстро, наполняя свою корзину почти без усилий. Сингрид, напротив, двигалась неторопливо, часто отвлекалась, поглядывая на него. Он чувствовал её взгляды кожей, но продолжал притворяться увлечённым сбором.
Наконец, когда корзины были почти полны, она выпрямилась и, отбросив прядь волос со лба, сказала:
— Давай отдохнём. Тут есть отличное место у ручья.
Они отошли на край поляны, туда, где среди замшелых валунов бежал прозрачный ручей. Сингрид села на большой плоский камень, подобрав юбку. Джейкоб опустился рядом, но на некотором расстоянии — ровно таком, чтобы сохранить видимость приличий. Она заметила это, и её губы тронула лёгкая усмешка.
— Джейкоб… Можно тебя спросить?
— Конечно. — Он повернулся к ней, сохраняя на лице маску вежливого внимания.
— Почему ты со мной держишься так отстранённо?
Вопрос прозвучал резко, но Джейкоб был готов к подобному. Девушка смотрела на него в упор, и в её карих глазах читалась искренняя, неподдельная заинтересованность.
— Я не держусь отстранённо, — ответил он, чуть наклонив голову. — Мы с тобой друзья, разве нет?
— Друзья, — повторила она, и это слово прозвучало как-то горько. — Да, наверное. Но иногда мне кажется, что ты… — она замялась, подбирая слово, — считаешь меня не другом, а какой-то полезной знакомой…
Джейкоб на мгновение замер. Её проницательность была опасна. Слишком опасна.
— Ты ошибаешься. Я ценю тебя и считаю своим единственным другом. Правда.
— Ценишь, — она вздохнула, — но не любишь.
Повисла пауза. Он мог бы солгать. Мог бы сказать то, что она хотела услышать — это было бы легко и, вероятно, принесло бы ему ещё больше выгоды, но что-то остановило его. Возможно, остатки того странного чувства, которое он испытал вчера на пороге сарая. Или просто понимание, что ложь сейчас была бы слишком очевидной.
— Сингрид, я… — начал он, но она перебила его, подняв руку.
— Не надо, не отвечай. Я не хочу слышать ложь. — Она посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. — Лучше скажи мне вот что. Какие у тебя планы? Ты ведь не собираешься оставаться здесь, я права?
Джейкоб выдержал паузу. Он никогда и никому не рассказывал о своих настоящих планах, но сейчас, в этом тихом лесу, рядом с человеком, который был ему ближе всех остальных, слова сами сорвались с губ.
— Я хочу уехать, — сказал он тихо. — Как только закончу школу, сразу же. Уехать и никогда не возвращаться.
Сингрид не выглядела удивлённой. Она лишь медленно кивнула, словно подтверждая собственные догадки.
— И куда ты поедешь?
— Пока не знаю. Может, в Берген. Может, в Осло. А может, ещё дальше. Главное — подальше отсюда.
— И что ты будешь делать? — она чуть склонила голову набок, и в её голосе прозвучала мягкая, почти материнская интонация. Джейкоб помедлил.
— Я… Я пока не знаю точно. Но я обязательно стану кем-то великим. — Его голос зазвучал твёрже, в нём прорезался металл. — Кем-то значительным, кого нельзя игнорировать. Я не хочу быть как мой отец — всю жизнь кланяться другим и ждать, когда тебе бросят объедки. Я хочу сам вершить свою судьбу! Хочу сам выбирать, что мне делать, что носить, что есть, как выглядеть, чтобы больше никто и никогда не смел высмеивать меня! Чтобы люди трепетали, слыша моё имя, и благоговели. Чтобы у меня было много денег, и я мог купить всё, что захочу, не смотря на ценники!
Наступила тишина. Сингрид смотрела на него, и её губы дрогнули. А затем она рассмеялась.
Это был не злой смех, не насмешливый. Скорее, умилённый — так смеётся взрослый над несмышлёным ребёнком, который рассказывает, что станет королём мира. Она прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержаться, но смех прорывался сквозь пальцы, лёгкий и серебристый, как звон колокольчика.
— Ох, Джейкоб… — выдохнула она, отсмеявшись. — Я почему-то даже не удивлена. Ты такой умный, но иногда — такой глупый!
Он не ответил. Его улыбка застыла на лице, как приклеенная. Глаза оставались холодными и неподвижными.
Сингрид, не замечая этого, придвинулась ближе и, протянув руку, ласково потрепала его по волосам. Жест был нежным, почти материнским.
— Глупыш, — повторила она, и её голос звучал тепло, но в то же время снисходительно. — Всё далеко не так просто, как ты думаешь. Нельзя просто взять и стать сказочно богатым и влиятельным. Ты — сын нищих рыбаков. У тебя нет ни денег, ни связей, ни власти. Как ты собираешься стать кем-то великим? Куда тебе уезжать? Ты даже с оленем не можешь справиться, а у власти стоят такие люди, что сожрут тебя с потрохами и не подавятся. Властью никто не делится, Джейкоб. Её отбирают силой, а у тебя её нет. И переезд в другое место тебе не поможет, я тебя уверяю. Везде всё одинаково.
Она говорила это не со злом, а как человек, который искренне беспокоится о своём ближнем и хочет, чтобы он не питал несбыточных иллюзий. Но каждое её слово падало в душу Джейкоба, как капля раскалённого свинца.
— Ты умный, начитанный, красивый, — продолжала Сингрид, и её пальцы скользнули с его волос на плечо, — но этого недостаточно. Останься лучше здесь, со мной. Мой отец хорошо к тебе относится — он найдёт тебе место. Мы могли бы… — она запнулась, и её щёки порозовели. — Мы могли бы быть счастливы вместе. Ты и я. Подумай об этом.
Джейкоб молчал, его лицо оставалось непроницаемым, улыбка — застывшей, глаза — ледяными, но внутри бушевал вулкан. Ярость — чистая, белая, обжигающая — поднималась из самой глубины его существа, и в ней было столько обиды, что она сжала горло.
Она не верила в него. Сингрид, его единственный друг, человек, которому он позволил быть чуть ближе остальных, считала его пустым мечтателем. Она только что низвела все его амбиции до уровня детской фантазии.
«Сын нищих рыбаков».
«Ты не сможешь».
«Куда тебе уезжать?»
«Ты даже с оленем не можешь справиться».
Джейкоб слышал эти слова снова и снова, и каждое из них было как пощёчина. Но он не позволил себе взорваться. Вместо этого юноша сделал то, что умел лучше всего, — улыбнулся ещё шире.
— Спасибо за заботу, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти ласково. — Ты очень добра ко мне.
Сингрид улыбнулась в ответ, явно довольная тем, что он не спорит.
— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь счастья.
— Конечно, — кивнул он. — Я знаю.
Девушка не заметила, как опасно сверкнули глаза Джейкоба и как побелели костяшки пальцев, сжимавших штанину. Не заметила, что его улыбка стала чуть более острой, чуть более хищной.
Она думала, что он сдался и принял её точку зрения.
Она ошибалась.
Обратная дорога прошла в молчании. Сингрид, казалось, была довольна исходом разговора — она думала, что посеяла в друге зерно сомнения и он останется с ней. Джейкоб не разубеждал её. Он сидел позади, держась за талию девушки, и смотрел на её затылок, на рыжие волосы, выбившиеся из косы, на тонкую шею. И улыбался.
Она не верила в него. Что ж, тем лучше. Эта дурочка даже не представляла, на что он способен. Она ещё услышит имя Джейкоба Бёрга и пожалеет о своих словах!
Но это будет потом, а сейчас нужно было срочно начинать действовать.
***
Джейкоб начал копить деньги ещё год назад, выполняя мелкие поручения за гроши: помогал разгружать лодки в порту, колол дрова старухам, чьи сыновья ушли в море, писал письма для неграмотных соседей. Всё это приносило жалкие эре, но он откладывал каждую монету, пряча их в жестяную банку, закопанную в углу сарая. Теперь, после разговора с Сингрид, он решил ускориться.
Ему нужно было больше. Намного больше.
Он нашёл работу на лесопилке — тяжёлую, грязную, но денежную. С раннего утра до позднего вечера он таскал брёвна, дышал древесной пылью, слушал визг пилы. Его руки, непривычные к такому труду, покрылись мозолями, а спина ныла по ночам так, что он едва мог уснуть. Но он не жаловался. Каждая заработанная монетка приближала его к цели.
Он также начал продавать вещи. Не свои — у него почти ничего не было. Он находил на берегу то, что выбрасывало море: обломки досок, куски металла, иногда даже целые бочки. Всё это он продавал старьёвщику, тому самому, у которого когда-то обменял нож. Старик с бельмом на глазу удивлялся расторопности белобрысого юноши, но платил исправно.
Никто не знал о его планах. Ни Сингрид, ни отец, ни тем более мать. Он хранил свой секрет так же тщательно, как банку с деньгами. Когда его спрашивали, зачем он так много работает, он лишь пожимал плечами и отвечал, что копит на новую одежду, и это было отчасти правдой — перед отъездом ему действительно нужно было обзавестись приличным гардеробом. Никто не воспримет всерьёз человека в лохмотьях.
К середине лета у него накопилась достаточная сумма. Он пересчитывал деньги по ночам, при свете коптилки, и его сердце возбуждённо билось. Ещё немного — и он будет готов.
В середине августа Рыжий умер.
Старый кот, переживший резню в сарае, потерявший подругу и котят, так и не оправился от тоски и горя. Он почти перестал есть, целыми днями лежал на пороге сарая, глядя куда-то вдаль, и лишь изредка поднимал голову, когда Джейкоб гладил его по свалявшейся шерсти.
— Ты мой последний друг, — говорил ему Джейкоб, и в его голосе, вопреки всему, звучала искренняя печаль. — Единственный, кто никогда меня не предавал.
Рыжий смотрел на него своими янтарными глазами, и в них читалась такая глубокая, всепонимающая мудрость, что у Джейкоба каждый раз сжималось горло. Почему-то только кошки не боялись его с тех самых пор, как он убил Белочку. Все животные боялись, а коты нет. Рыжий был рядом до конца, и это имело большое значение.
Он нашёл кота утром, когда вышел из сарая. Рыжий лежал на своём любимом месте — на плоском камне у порога, — свернувшись калачиком. Казалось, он просто спит, но когда Джейкоб коснулся его, тело было холодным и окоченевшим.
Джейкоб долго стоял над ним, не в силах пошевелиться. Потом опустился на колени и осторожно, как величайшую драгоценность, поднял кота на руки.
— Прощай, дружище, — прошептал он.
Он похоронил Рыжего в лесу, рядом с Маткой и котятами. Вырыл яму, опустил в неё тело, засыпал землёй и сверху положил большой плоский камень. Могила осталась безымянной — он не знал, что написать. Какие слова могли бы передать то, чем был для него этот старый, драный, упрямый кот?
Когда он вернулся в сарай, внутри было пусто. Ни мурлыканья, ни мягких шагов, ни тёплого комочка, сворачивающегося у его ног. Только ветер завывал в щелях да тихо потрескивал плавник в очаге.
Джейкоб сел на свою лежанку и впервые за много лет почувствовал, как глаза начинает щипать. Он зажмурился, сжал зубы, загоняя проклятую влагу обратно, но получалось плохо. Джейкоб и не заметил, как зарыдал в голос.
Теперь ничто не держало его здесь.
В конце августа Джейкоб Бёрг исчез.
Он ушёл ночью, не попрощавшись ни с кем — ни с отцом, ни с Сингрид, ни с знакомыми. Он просто собрал свой старый чемоданчик, в котором лежали сменная рубашка, штаны, пара книг и жестяная банка с деньгами, и направился к дороге.
Ночь была тёмной и беззвёздной. Океан глухо ревел вдалеке. Джейкоб остановился на холме, откуда открывался вид на весь городок — жалкие домишки, рыбацкие лодки у причала, тёмные окна. Он смотрел на место, где родился и прожил шестнадцать лет, и не чувствовал ничего. Ни грусти, ни сожаления, ни ностальгии. Только холодную, спокойную решимость.
И ещё — почти осязаемое присутствие той тёмной силы внутри, что вела его вперёд.
Джейкоб развернулся и зашагал прочь, туда, где дорога терялась в темноте, уходя на восток — к Бергену, к Осло, к новой жизни.
За его спиной осталось прошлое, а впереди была неизвестность.
Джейкоб улыбнулся своей самой тёплой, самой ангельской улыбкой и скрылся во тьме.