!!! ВНИМАНИЕ, ДАННАЯ НОВЕЛЛА НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Норвегия, весна 1936 года
Первые дни в заброшенном сарае стали для Джейкоба испытанием, какого он не знал даже в доме родителей. Он ушёл, имея при себе лишь то, что смог унести в школьном чемоданчике: сменную рубашку, штаны, карандаш, тетрадь с выписками, Библию и немного еды. Ни одеяла, ни тёплой куртки, ни даже огнива. Всё, что у него было, — это холодный, продуваемый всеми ветрами старый сарай на окраине посёлка, где когда-то хранили снасти, а теперь обитали только полудикие кошки. Земляной пол, щели в стенах толщиной в палец, дырявая крыша, сквозь которую ночью виднелись звёзды, — вот всё, что стало его новым домом.
Первые ночи Джейкоб попросту не спал. Ноябрьский ветер с Атлантики пробирал до костей, заставляя дрожать так, что зуб на зуб не попадал. Джейкоб садился в самый угол, сворачивался клубком, прижимая к груди чемоданчик, и слушал, как за стенами воет океан. Коты — Рыжий и Матка — пришли к нему на помощь сами. Сначала просто сидели рядом, потом, видя, что двуногий дрожит, стали приваливаться к его бокам, делясь теплом своих маленьких тел. Это и спасло его в первые недели. Джейкоб обнимал Рыжего, позволял Матке забираться к нему на колени и ощущал, как ему становится лучше от их молчаливой поддержки даже физически.
Никаких материалов, чтобы залатать стены, у него не было. Он не мог даже забить гвоздь — ни молотка, ни гвоздей в его хозяйстве не водилось. Поэтому Джейкоб поступил так, как поступали беднейшие из бедных норвежских рыбаков: он натаскал со скал сухого мха, пучков жёсткой прибрежной травы и принялся затыкать самые большие щели голыми руками. Это было мучительно медленно. Пальцы на холоде быстро коченели, мох крошился, а ветер то и дело вырывал из пазов то, что он с таким трудом утрамбовал. Но мальчик был упрям. День за днём, час за часом он расширял фронт работ, и к концу второй недели в сарае стало чуть менее ветрено. Затем он нашёл на берегу несколько плоских камней и соорудил в дальнем углу подобие очага, подальше от сухих стен. Топил он только плавником, который сам же собирал у воды, — сухим, почти не дававшим дыма, — и только по ночам, когда темнота скрывала тонкую струйку, поднимавшуюся над крышей. Разводить огонь было трудно без огнива, но Джейкоб вспомнил, как фрекен Ларсен однажды в школе показывала способ с кремнем, и вскоре приноровился высекать искру найденным на берегу обломком. Спал он прямо на земляном полу, подстелив под себя лишь охапку сухой травы и прижимаясь к котам. Поначалу было нестерпимо холодно, но постепенно тело привыкло.
Еда, взятая из дома, закончилась в первую же неделю. Джейкоб голодал бы, если бы не отец. Эйлейв стал приходить по вечерам, когда сгущались сумерки, как и обещал. Он не заходил внутрь, не заговаривал — просто оставлял у порога небольшой свёрток: несколько рыбёшек, иногда кусок ячменного хлеба — и уходил. Джейкоб никогда не благодарил его, никогда не выходил навстречу. Он забирал еду молча, так же молча делил её с Рыжим и Маткой и продолжал жить в непрощении. Отец был единственной ниточкой, связывавшей его с прошлым, но даже эта ниточка была тонкой, как паутина, и в любой момент могла оборваться.
Школа стала его спасением. Там было тепло, там кормили — правда, только один раз в день, жидкой овсяной кашей, но всё же. Джейкоб не пропустил ни одного занятия за всю зиму, какой бы лютой ни была погода. Он приходил раньше всех, до того, как учитель растапливал печь, и уходил последним, когда здание уже начинало выстывать. Его успехи в учёбе оставались блестящими: он читал лучше всех, решал задачи, до которых другие не могли додуматься, и отвечал на вопросы с той спокойной, чуть ироничной манерой, что так бесила нового учителя.
Фрекен Ларсен уехала в феврале 1936 года. Джейкоб провожал её с такой глубокой тоской, какую не выразить словами. Его единственный защитник, мудрая наставница, женщина, видевшая в нём не изгоя, а личность, исчезла из его жизни. На смену ей прибыл господин Элиассен — сутулый мужчина за пятьдесят, с вечно поджатыми губами и маслянистым взглядом, всегда задерживавшимся на девочках постарше чуть дольше, чем следовало. К Джейкобу он с первого дня проникся неприязнью. Ему чудилось, что этот белобрысый мальчишка с неизменной улыбкой насмехается над ним. Кроме того, все девочки в классе — и старшие, и младшие — откровенно восхищались Джейкобом, а господин Элиассен не мог этого выносить. Он начал придираться: занижал оценки, делал язвительные замечания, заставлял переписывать безупречно выполненные работы. Но Джейкоб не доставлял ему радости видеть свой страх или обиду. Он лишь улыбался ещё шире, отвечал подчёркнуто вежливо, и от этой непроницаемой брони учитель лишь сильнее распалялся.
Эта зима изменила Джейкоба до основания. Если раньше в нём ещё теплилась искра живого чувства, то теперь она угасла окончательно. Он стал холоден, как лёд, и пуст, как северное море. Его улыбка — мягкая, тёплая, ангельская — была теперь отточена до совершенства и появлялась на лице по первому же приказу, но глаза при этом оставались стеклянными, изучающими, лишёнными всякого искреннего чувства. Люди вокруг превратились для него в инструменты или помехи. Он улыбался, и люди таяли, а он в это время думал, какую пользу можно из них извлечь.
Девочки в школе обожали его. Стоило Джейкобу появиться на пороге класса в своей аккуратно заштопанной рубашке, с платиновыми волосами, небрежно спадающими на лоб, и лёгкой улыбкой на скульптурном лице, как все взгляды устремлялись к нему. Он больше не был тем тихим мальчишкой, над которым смеялись. Теперь он был «мечтой». Старшеклассницы краснели, проходя мимо, младшие девочки перешёптывались, но ярче всех им горела Сингрид Руд. Она, дочь самого влиятельного рыбака в посёлке, привыкшая к поклонению, сама превратилась в вопросительницу его внимания. Джейкоб видел это и принимал, но не делал ни шагу навстречу. Она была ему не нужна. Пока не нужна.
Мальчишки, напротив, люто возненавидели его. Эйнар, сын Олафа — лучшего друга и неизменного напарника Харальда Руд, — был крепким, плечистым парнем четырнадцати лет. Отец его держал собственную лодку, семья жила в добротном доме, и Эйнар с детства знал, что он — завидный жених, которому доступна любая девчонка. И своей будущей невестой он уже давно избрал Сингрид Руд. Даже их отцы шутя, но всё увереннее поговаривали о будущей свадьбе. Сингрид же смотрела на Эйнара как на пустое место, и виной тому был Джейкоб. Это бесило Эйнара до зубовного скрежета. Его компания — Йон, Петтер и Лейф — разделяла его чувства. Они не могли понять, как этот нищий, ютящийся в старом сарае, умудряется оттягивать на себя всё внимание девчонок. Их насмешки становились всё грязнее. На переменах они, подражая взрослым парням, которые ухаживают за девушками, нарочито галантно раскланивались перед Джейкобом, называли его «фрекен Бёрг», предлагали «проводить до дому» и томно закатывали глаза. Это было унизительно, но Джейкоб не реагировал — лишь улыбался своей ледяной улыбкой и отходил в сторону. Он понимал, что любое проявление гнева только раззадорит их.
Но Эйнару было мало. Он жаждал не просто насмешек, а полного уничтожения соперника. Он стал следить за Джейкобом после уроков, выжидая удобного момента. И такой момент настал в середине мая, когда весна наконец вступила в полную силу, а дни стали длинными и тёплыми.
В тот день солнце сияло высоко в небе, и море, обычно серое и свинцовое, отливало синевой. Занятия окончились, и дети шумной гурьбой высыпали на улицу. Джейкоб, как всегда, задержался в классе, помогая господину Элиассену расставить стулья и собрать разбросанные бумажки и мусор. Учитель, буркнув что-то неразборчивое, отпустил его, и мальчик, взяв свой видавший виды чемоданчик, вышел на крыльцо. Солнце приятно пригревало кожу, ветер трепал волосы, и Джейкоб на мгновение позволил себе просто постоять, подставив лицо свету. С моря кричали чайки. Где-то вдалеке, у причала, слышались голоса рыбаков. Он поправил воротник рубашки и неспешно зашагал по узкой, каменистой дороге, что вела от школы к окраине, туда, где в окружении валунов и чахлых кустов прятался его сарай.
Он не дошёл до него. Эйнар и его приятели ждали за поворотом, у старого рассохшегося баркаса, вытащенного на берег ещё прошлой осенью. Их было четверо: сам Эйнар, широкоплечий и краснорожий, Йон, коренастый и веснушчатый, Петтер с вечно взлохмаченными патлами и Лейф, самый мелкий, но самый злобный из них. Они стояли по всей дороге, чтобы полностью перекрыть путь, и на их лицах играли предвкушающие ухмылки.
Джейкоб заметил их издалека. Его шаг не сбился, он не свернул и не побежал. Вместо этого на его губах появилась улыбка — лёгкая, холодная, с оттенком презрения. Он подошёл ближе, окинул их взглядом, полным молчаливого превосходства, и попытался обойти.
— Гляньте, фрекен Бёрг идёт! — заржал Йон, пихая локтем Петтера. — Ты куда, красотка? На свидание?
— Может, проводим? — подхватил Петтер, растягивая слова и делая шаг вперёд. — Вдруг кто обидит такую хрупкую даму.
— Да-да, точно, дама! — кивнул Йон, подходя сбоку и делая вид, что хочет взять Джейкоба под руку. — Руки-то какие белые, такие нежные, не работящие. Наверное, только в зеркало и глядишься, да, красавица?
Эйнар стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за этой сценой, но его глаза горели мрачным торжеством. Он ждал, что Джейкоб, как обычно, опустит голову и молча обойдёт их, но не в этот раз. Мальчик резко остановился и обернулся.
— Знаете, — произнёс он тихо, но отчётливо, и в его голосе зазвенел металл. — Мне вас жаль.
Эйнар насмешливо фыркнул:
— Кого? Нас? Это тебя жалеть надо, девчонку!
— Нет, — Джейкоб покачал головой, и его голос приобрёл ядовитый оттенок. — Вас. Потому что только ущербные, поехавшие на голову содомиты пристают к мальчику, как к девке. Нормальные пацаны так себя не ведут.
Слово «содомит» упало, как камень в стоячую воду. В Норвегии тридцатых годов это было одно из самых страшных оскорблений. Им клеймили извращенцев и мужеложников, им позорили навечно. Йон отшатнулся, его веснушчатое лицо покрылось пятнами. Петтер застыл с открытым ртом. Лейф выругался сквозь зубы. А Эйнар стал багровым. Его кулаки сжались сами собой, на скулах заходили желваки.
— Ты... Ты что тявкнул, выродок?! — прохрипел он, делая шаг вперёд.
Джейкоб не попятился. Напротив, он чуть склонил голову набок, и его презрительная улыбка стала откровенно злорадной.
— А что, я не прав? Хотя ладно... Ваша логика мне понятна. Вы просто злитесь, что девчонки на ваши бандитские рожи и внимания не обращают, а на меня — смотрят. Марте, дочери мельника, я слышал, мои волосы нравятся. И Лив, дочке лавочника. Да та же Сингрид... — тут он перевёл взгляд прямо на Эйнара, и его глаза сверкнули. — Сингрид вчера на перемене оставила мне яблоко на парте. Такая забота... А тебя, Эйнар, она, вроде, избегает, как прокажённого.
Это был удар ниже пояса, точный и безжалостный. Джейкоб знал, что Эйнар давно сохнет по Сингрид, знал, что их отцы прочат их друг другу, но рыжая лисичка воротила нос от назойливого жениха. И именно туда он ударил — в самую сердцевину его уязвлённого самолюбия.
Эйнар взревел и рванулся вперёд. Джейкоб метнулся в сторону, но не побежал к дому — он знал, что туда они последуют за ним и изобьют вдоволь. Вместо этого он юркнул в узкий проход между двумя штабелями старых бочек и рыболовных сетей, оставленных у берега. Джейкоб нырнул под низко нависающую сеть, проскользнул в щель между сараями, замер в глубокой тени. Рядом слышался топот, ругань, крики: «Где он?! Держи его!». Мальчики бегали наугад, чертыхаясь, а он, затаив дыхание и прижавшись спиной к холодным доскам, чувствовал не страх, а холодный, сладкий восторг. Он переиграл их. Он ударил словом так, как другим не удаётся ударить кулаком, и ушёл, оставив обидчиков сгорать от бессильной ярости!
Когда шаги стихли, Джейкоб аккуратно выбрался из своего убежища. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Он медленно пошёл к сараю, двигаясь обходными тропами, и лихорадочно размышлял. Он понимал, что натворил. Назвать Эйнара и его друзей содомитами на пустынной тропе, без свидетелей, — это одно, но Эйнар не станет молчать о таком оскорблении. Его отец, Олаф, человек уважаемый и тесно связанный с семьёй Руд, может потребовать наказания. А если Джейкоба обвинят в сквернословии и клевете, его и без того шаткое положение может стать вовсе невыносимым. Он один. У него нет ни настоящего дома, ни семьи, ни заступников.
В этот момент, словно в насмешку судьбы, на узкой улочке, ведущей к окраине, он столкнулся с Мартой.
Она шла со стороны колодца, неся в руках ведро с водой, и поначалу не заметила его. Джейкоб замер. Его сердце ёкнуло от сложного, неприятного, тёмного чувства, что оставила в нём эта женщина. Марта подняла голову и увидела его. Она тоже замерла. Их разделяло несколько футов каменистой дороги. Её лицо — грубое, загорелое, с резкими морщинами у рта — за одно мгновение отразило целую гамму чувств: удивление, узнавание, тень чего-то похожего на вину, а затем — решимость. Она нахмурилась, сжала губы в тонкую линию и, опустив глаза, прошла мимо. Просто прошла, как проходят мимо чужого человека. Не сказала ни слова. Не обернулась.
Джейкоб проводил её тяжёлым взглядом. Он стоял неподвижно, сжимая в руке ручку чемоданчика, и смотрел, как её фигура удаляется по улице. Внутри него не поднялось ни горечи, ни тоски — только холодная, спокойная констатация факта. У него нет матери. У него никогда её не было. Та, что родила его, только что официально, без слов, признала это. Он остался сиротой при живых родителях.
Джейкоб развернулся и пошёл к сараю. Там его, как всегда, ждали коты, но сегодня Матка не вышла навстречу. Она лежала в углу, на охапке сухой травы, и тяжело дышала. Рыжий, взволнованный, крутился рядом и тихо, настойчиво мяукал. Джейкоб сразу всё понял.
Роды начались к вечеру. Джейкоб запер дверь на деревянный засов и зажёг маленький огонь в очаге — плавник горел ровно, почти без дыма. Он сел рядом с Маткой и принялся гладить её по голове, нашёптывая ласковые слова. Матка терпела молча, лишь изредка издавая низкий горловой стон. Рыжий сидел у входа, насторожив уши и оберегая покой своей подруги. Джейкоб никуда не отходил от роженицы до победного конца.
К полуночи всё было кончено. Четыре крошечных, мокрых, слепых комочка появились на свет. Матка, обессиленная, принялась вылизывать их одного за другим, и её урчание — тихое, прерывистое, но полное бесконечной материнской нежности — наполнило сарай. Джейкоб смотрел на это и чувствовал, как в его груди, где уже много месяцев царила ледяная пустота, что-то слабо шевелится. Он протянул палец и невесомо коснулся спинки самого маленького котёнка — белого, с едва заметными серыми пятнышками. Тот пискнул и прижался к матери.
— Умница, — прошептал Джейкоб, обращаясь к Матке. — Ты отлично справилась, милая моя.
В ту ночь Джейкоб не спал. Он сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел, как котята неуклюже тычутся носиками в живот матери. Он знал, что Эйнар не простит ему сегодняшнего и попытается отомстить. Нужно срочно как-то обезопасить себя.
В голову пришла гениальная идея. Завтра Джейкоб пойдёт в школу и сделает первый осторожный шаг к Сингрид. Её защита сейчас — единственное, что может уберечь его от расправы. Он станет ей другом, будет ей улыбаться и говорить те слова, которые она хочет слышать, и итак по уши влюблённая девчушка не устоит. Сингрид станет его живым щитом.