«Последний рубеж»
Глава 9 из 18
Настройки чтения
18px
1.8
1

«Последний рубеж»

Глава 9

«Последний рубеж»

!!! ВНИМАНИЕ, ДАННОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!

Через два дня.

Эйнар стоял напротив ветхого сарайчика. Его свита нервно переминалась позади, а Белочка возбуждённо рычала, чуя сильный запах кошек.

— А вот и дворец нашей фрекен Бёрг, — протянул он с гадкой ухмылкой на губах.

— Эйнар, может, ну его? – неуверенно подал голос один из позади стоящих. – Давай просто припугнём его, как обычно, а?..

Эйнар недовольно зыркнул на Лейфа, обернувшись через плечо, и нахмурился. Ветер с океана трепал его тёмные волосы, солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в грязно-розовые тона.

— Ты уже забыл, как этот белобрысый выродок оскорбил нас?! Он назвал нас «ущербными, поехавшими содомитами»! Прямо в лицо! — Эйнар обвёл полным ненависти взглядом притихших друзей. — Он считает нас недалёкими отбросами, тупыми животными! Он продолжает смеяться над нами каждый день, и будет смеяться, пока мы не напомним ему, кто здесь главный!

Йон угрюмо кивнул, сжимая кулаки. Петтер нахмурился, но в его глазах тоже загорелся опасный огонёк. Лейф ещё немного мялся, переступая с ноги на ногу, но под взглядом Эйнара опустил голову. Слово «содомиты» до сих пор жгло их всех изнутри. Джейкоб оскорбил их как мужчин, а это было непростительно.

— Этот урод думает, что раз охомутал мою невесту, так теперь всё можно, — продолжил Эйнар, понизив голос до полного ярости и упоения от предвкушения сладкой мести шёпота. — Думает, я не буду его трогать ради Сингрид. Но он ошибается. Он дорого заплатит за каждое своё поганое слово! Мы не тронем его самого… пока. Но его кошки… Его драгоценные, вшивые твари, которых он любит больше, чем людей… Если мы заберём их у него, то это сработает лучше всякой драки! Пусть знает, что бывает с теми, кто смеётся над нами!

Мальчики, поддавшись настроению главаря, выпрямились, и их глаза загорелись такой же жаждой мести, как у Эйнара. Белочка, огромная лохматая псина, нетерпеливо зарычала, натягивая поводок. Её жёлтые глаза горели, с клыков срывалась пена. Она чуяла кошек и рвалась вперёд так, что кожаный ремень скрипел в руке хозяина.

Эйнар больше не колебался. Он шагнул к двери сарая и рывком распахнул её, пнув ногой. Внутри было сумрачно, пахло сухой травой и кошачьей шерстью. В углу, на грязной мешковине, лежала серая кошка — Матка, прикрывая собой маленьких котят. Учуяв чужаков, она подняла голову и, мгновенно вскочив на лапы, злобно зашипела, выгибая спину. Но бежать было некуда.

— Фас, — негромко скомандовал Эйнар и спустил поводок.

Белочка рванула в сарай. Огромная тень метнулась через порог, и воздух разорвал дикий, полный ужаса кошачий вопль. Матка успела вцепиться когтями в морду собаки, оставляя кровавые полосы, но та лишь мотнула головой и сомкнула челюсти на её теле. Раздался хруст. Серая шёрстка окрасилась красным. Котята запищали, расползаясь в разные стороны, но смерть настигала их одного за другим. Белочка трепала их, как тряпичные игрушки, мотая головой. Солома на полу быстро пропитывалась тёмной, густой кровью.

Эйнар стоял в проёме и смотрел, не отводя взгляда. Его губы кривила довольная, жестокая ухмылка. За его спиной Йон и Петтер зачарованно наблюдали, а Лейф попятился и его вырвало прямо на камни.

Всё закончилось в несколько минут. Матка лежала на боку с разорванным горлом, её глаза остекленели. Котята превратились в бесформенные комочки меха и крови. Только где-то в углу, под кучей хлама, забился чудом уцелевший Рыжий — старый кот с разорванным ухом, прижавшийся к земле и дрожащий всем телом. Белочка его не заметила.

Эйнар свистнул. Собака, тяжело дыша и с окровавленной мордой, нехотя вышла из сарая. Он потрепал её по загривку, не обращая внимания на липкую кровь на пальцах.

— Вот так-то, фрекен Бёрг, — тихо произнёс он в серый полумрак. — Посмотрим, как ты теперь запоешь.

Он развернулся и, насвистывая что-то себе под нос, зашагал по тропе прочь. Свита потянулась за ним. Никто не оглянулся.

***

Джейкоб возвращался домой в сумерках. Он задержался в школе, помогая разбирать новые книги, и теперь почти бежал, потому что под мышкой нёс драгоценную книгу — «Морского волка» — и боялся, что дождь испортит страницы. Мысли были лёгкими: он предвкушал, как затопит очаг, сядет на свою травяную подстилку, прижмёт к себе Рыжего и будет читать при свете плавника, пока не уснёт.

Он замедлил шаг, когда показались очертания сарая. Дверь была распахнута настежь.

Сердце пропустило удар. Сарай никогда не стоял открытым. Внутри царила тишина — мёртвая, зловещая. Не доносилось ни мяуканья, ни шороха, ни знакомого мурлыканья. Только ветер шелестел сухой травой у порога.

— Матка? — позвал он, и его голос прозвучал чужим, тонким, мальчишеским. — Рыжий?

Никто не отозвался.

Он шагнул внутрь. В нос ударил запах — густой, сладковато-железный, тошнотворный. Запах свежей крови. Глаза постепенно привыкли к сумраку, и то, что он увидел, заставило его замереть на месте.

Матка лежала в луже тёмной, почти чёрной жидкости. Её горло было разодрано так, что белели позвонки. Одна лапа неестественно вывернута. Рядом, словно тряпочки, лежали котята — Снежок с разорванным загривком, Дымка с распоротым животом, Уголёк в неестественной позе. Четвёртый, Рыжик, названный Джейкобом в честь отца, вообще был неузнаваем из-за ранений.

Джейкоб стоял и не мог пошевелиться. Его чемоданчик выпал из рук вместе с книгой. Внутри что-то оборвалось — не просто нить, а целая основа, на которой держался его мир. Эти кошки, эти бездомные, полудикие животные были ему роднее матери и отца. Они грели его зимой, встречали по вечерам, слушали его разговоры. Они любили его просто за то, что он есть. А теперь их больше нет.

Он опустился на колени прямо в холодную, липкую кровь. Протянул руку и кончиками пальцев коснулся головы Матки. Шерсть ещё хранила остатки тепла, но тело уже остывало. В горле встал ком, не дающий дышать.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я оставил вас...

Он сидел так несколько минут, не в силах оторвать взгляда от мёртвых тел. Потом медленно, с трудом поднялся и оглядел земляной пол. На нём отчётливо виднелись следы — огромные отпечатки собачьих лап, рядом — много следов от сапог. Джейкоб всё понял. Эйнар со своими дружками и его Белочка решили совершить подлую месть. Сомнений не было.

В этот момент в углу что-то шевельнулось. Джейкоб вздрогнул и обернулся. Из-под кучи старой мешковины, прижимаясь к земле, выбрался Рыжий. Он был помят и его трясло, как соломинку на ветру. Кот подполз к ногам Джейкоба и слабо мяукнул. Джейкоб опустился на корточки и осторожно взял его на руки, чувствуя, как колотится его маленькое сердце.

— Ты жив, — прошептал он с огромным облегчением, прижимая кота к груди. — Ты жив, дружище!

В ту ночь он похоронил Матку и котят в ближайшем перелеске, за скалами, подальше от чужих глаз. Вырыл яму руками, обдирая пальцы в кровь, и опустил в неё тела, завёрнутые в чистую мешковину. Закапывая их, он не проронил ни слова. Не было молитв. Только мерные движения рук, бросающих землю на то, что когда-то было для него всем.

Когда всё было кончено, Джейкоб сел на камень и впервые за вечер посмотрел на своё отражение в луже дождевой воды. Бледное лицо, перепачканное засохшей кровью, пустые серые глаза с жёлтыми прожилками, мокрые от пота платиновые волосы. Он смотрел и не узнавал себя. Тот Джейкоб, что жаждал материнской безусловной любви, тот, кто ночами тайком сидел под одеялом, читая книжки, и улыбался фрекен Ларсен, искренне краснея от её комплиментов, окончательно умер вместе с Маткой.

Теперь на его месте сидел кто-то другой. И этот другой знал, что теперь будет делать.

***

Утром Джейкоб отправился на рынок. В руках он держал добротную тёмно-синюю рубашку, которую ему недавно подарила Сингрид, но которая так не шла ему.

У прилавка старьёвщика, угрюмого старика с бельмом на глазу, он развернул свёрток и без лишних предисловий сказал:

— Мне нужен нож. Хороший, охотничий, желательно хорошо заточенный.

Старик заинтересованно окинул взглядом рубашку, потрогал ткань, хмыкнул, но, встретившись глазами с этим белобрысым мальчишкой, вдруг почувствовал странный холодок. Что-то в них было недоброе. Тем не менее, он молча достал из-под прилавка нож в кожаных ножнах и обменял его на рубашку.

Джейкоб вынул лезвие. Сталь ярко блеснула на солнце. Он провёл пальцем по острию — кожа сразу же разошлась, выступила капля крови. Идеально. Спрятав нож, он ушёл, не прощаясь.

Весь оставшийся день Джейкоб провёл в том самом перелеске, где похоронил котов. Белочка обычно гуляла там, когда её отпускали.

К вечеру юноша нашёл идеальное место для ловушки. Сюда редко забредали рыбаки, а у ручья, на плоском камне, Белочка любила отдыхать. Следы лап были свежими. Джейкоб присел на корточки, коснулся отпечатка, и на его губах заиграла слабая, холодная усмешка.

***

Вечернее солнце висело низко над оврагом, окрашивая редкие облака в цвет разбавленной крови. От ручья тянуло сыростью и запахом мокрого камня, в кустарнике трещали кузнечики, где-то высоко перекликались чайки.

Джейкоб сидел за кривой сосной, вжимаясь спиной в шершавую кору, и смотрел на плоский камень у воды. На нём лежал небольшой кусок мяса — тёмно-красный, влажный, источающий сладковатый запах, который ветер уносил вверх по руслу ручья. Правой рукой он сжимал рукоять ножа, левой упирался в землю, готовый в любой момент оттолкнуться и броситься вперёд. Сердце колотилось так, что Джейкоб мог без труда сосчитать его удары.

Белочка появилась из-за поворота бесшумно, словно призрак. Огромная, лохматая, она двигалась с той вкрадчивой, пружинистой грацией, которая свойственна только очень крупным и очень опасным хищникам. Её холка возвышалась над землёй почти на три фута. Псина остановилась, принюхалась. Уши встали торчком, жёлтые глаза уставились на камень с мясом. Из горла вырвалось низкое, утробное рычание, но не агрессивное — охотничье. Она почуяла добычу.

Джейкоб затаил дыхание. Пальцы, сжимавшие нож, побелели. Белочка сделала шаг, другой. Её огромная тень накрыла камень. Она наклонила голову к мясу, и в этот момент Джейкоб бросился вперёд.

Он метил в шею, но собака, каким-то звериным чутьём уловив движение, рванулась в сторону. Нож скользнул по лопатке, оставив длинный, но неглубокий разрез. Кровь брызнула на камни. Белочка взвизгнула — от ярости — и, развернувшись, прыгнула на обидчика.

Джейкоб успел выставить левую руку. Челюсти сомкнулись на предплечье, чуть выше запястья. Клыки прокусили ткань, кожу, мышцы, вошли глубоко, до кости. Боль была такой силы, что перед глазами вспыхнул белый свет, а из горла вырвался звериный, утробный вопль. Но он не выпустил нож. Правая рука взметнулась вверх и ударила вслепую, раз, другой. Лезвие вошло собаке в бок, прямо за передней лапой, там, где рёбра расходятся, открывая доступ к лёгким.

Белочка взвыла и разжала пасть, отскочила на шаг, мотая головой. Из её бока хлестала кровь, смешиваясь с кровью Джейкоба на земле. Они оказались друг напротив друга. Тяжело дышащий Джейкоб, судорожно сжимавший нож здоровой рукой, пока вторая от локтя до кончиков пальцев уже окрасилась кровью и висела плетью, и собака — огромная зверюга, даже раненная, казавшаяся несокрушимой. Её жёлтые глаза горели, из горла вырывалось низкое рычание. Схватка была не на жизнь, а на смерть, и оба это понимали.

Белочка прыгнула снова, на этот раз она метила в горло. Джейкоб не отшатнулся, а упал на спину, выставляя нож перед собой обеими руками. Тяжёлая туша обрушилась сверху, и лезвие вошло в грудь собаки по самую рукоять. Он почувствовал, как нож пробивает кожу, мышцы, как скребёт по ребру, как входит глубже, туда, где билось её сердце.

Клыки клацнули в дюйме от лица, горячее дыхание обожгло щёку. Белочка забилась в агонии, скребя когтями землю и отчаянно дёргаясь, но Джейкоб не отпускал нож. Он вжимал его всё глубже, проворачивал, чувствуя сопротивление плоти. Раздался влажный, булькающий хрип, с которым воздух выходил из пробитых лёгких, сердце собаки захлёбывалось кровью, а потом всё стихло.

Тишина навалилась внезапно. Только ветер шелестел кустарником. Джейкоб лежал под ещё тёплой тушей, не в силах пошевелиться. Потом медленно, с трудом выбрался из-под неё, отполз и сел, привалившись спиной к стволу сосны. И только тогда посмотрел на то, что сделал.

Собака лежала на боку, вывалив язык, жёлтые глаза остекленели, из груди ещё сочилась кровь. Огромная псина, ещё минуту назад полная жизни и ярости, стала просто грудой меха и мяса.

На Джейкоба накатило.

Это был ужас. Чистый, животный, липкий ужас от содеянного. Его стошнило — желчью и водой, тело сотрясала дрожь. Он убил. Он, Джейкоб Бёрг, своими руками отнял жизнь! Он смотрел на свои ладони, покрытые кровью, и не узнавал их. Это были руки убийцы.

А потом ужас начал отступать.

Медленно, как отлив, и на смену ему стало приходить что-то другое. Тёплое, горячее, поднимающееся из самой глубины. Оно заполняло ту самую пустоту внутри, растекалось по жилам, и с ним пришло странное, пугающее спокойствие.

Он сделал это. Он, тот самый «фрекен Бёрг», которого пинали, как шелудивого пса, над которым все посмеивались, — он убил этого зверя. Джейкоб отомстил за Матку и за котят, посмотрел в глаза своему главному страху и победил его.

Уголки его губ дрогнули и медленно, но неудержимо, поползли вверх. Сначала сложилась кривая усмешка, а потом оскал — безумный, ликующий. Джейкоб сидел, привалившись к сосне, глядя на мёртвую собаку, и улыбался. Улыбался так, как не улыбался никогда в жизни. Это было чувство абсолютного триумфа. Власть. Полная, абсолютная власть над жизнью и смертью. Джейкоб никогда не испытывал ничего слаще.

В этот миг что-то внутри него окончательно сломалось. Та тонкая грань, что отделяла обиженного жизнью, одинокого мальчика от хладнокровного хищника, лопнула беззвучно. Из груди вырвался смешок. Затем ещё один. И ещё. Джейкоб и не заметил, как начал смеяться жутким, тихим, грудным смехом, от звука которого неприятно сжимались все внутренности. Юноша запрокинул голову и накрыл глаза здоровой рукой. Внутри всё пело.

Джейкоб блаженно выдохнул и поднялся. Ноги ещё дрожали, левая рука онемела, но голова была ясной. Он вытащил нож из груди собаки и принялся за работу: нанёс дополнительные порезы, разрывая края ран, вырвал клочья шерсти, перетащил тушу дальше в овраг, оставил царапины на камнях и разбросал ветки. Свои следы тщательно затоптал и присыпал песком. Собака, загнанная в овраг и растерзанная дикими зверями. Ни следа человека. Идеально.

Он вернулся к ручью, опустился на колени и долго тёр руки ледяной водой, смывая кровь. Затем перевязал левую руку обрывком рубашки и медленно, прихрамывая, побрёл к сараю.

Рыжий встретил его на пороге, ткнулся носом в колено. Джейкоб погладил его и вошёл внутрь. Там юноша сразу рухнул на травяную подстилку и моментально уснул. Ему снились кошки. Много кошек. Матка и котята были среди них, живые. Во сне он плакал, сам того не замечая.

***

Рана заживала медленно. Всю следующую неделю Джейкоб ходил в школу с перевязанным предплечьем, объясняя это всем любопытным тем, что в темноте напоролся на гвоздь в сарае. Сингрид ахала и предлагала помощь, но он лишь улыбался своей ангельской улыбкой и заверял, что всё в порядке.

Эйнар не появлялся три дня. Когда же он наконец пришёл, его было не узнать. Осунувшееся лицо, красные, заплаканные глаза, сгорбленные плечи. Он двигался как старик и почти ни с кем не разговаривал. Его друзья косились на него, но молчали. Весь городок гудел: собаку Эйнара, знаменитую Белочку, загрызли в овраге. Это считали дурным предзнаменованием.

На большой перемене их взгляды встретились. Джейкоб сидел на скамейке у школьной стены и по своему обыкновению читал книгу. Эйнар вышел на крыльцо, щурясь от яркого солнца, и наткнулся на него взглядом.

В этот миг Джейкоб поднял глаза от страниц. Его губы дрогнули, приподнявшись в едва заметной, мимолётной усмешке.

Эйнар замер. Его лицо стало белым как мел. Он смотрел на Джейкоба, и в его глазах медленно проступало осознание. Неожиданно пазл сложился. Белочку загрызли именно через несколько дней после того, как Эйнар спустил её на кошек Джейкоба, и именно с того же дня Джейкоб ходит с повязкой на руке. Ещё и эта жуткая усмешка… Неужели это была ответка?..

Эйнар отшатнулся, запнулся о порог и едва не упал. Развернулся и быстрым, почти бегущим шагом скрылся за дверью школы. С того дня он больше никогда не приближался к Джейкобу, обходил дальней дорогой, опускал глаза при встрече. Друзья начали сторониться своего бывшего главаря, а он сам стал молчаливым и замкнутым.

А Джейкоб с того дня теперь постоянно улыбался, всем и каждому, что бы ни происходило. Даже во сне. Его улыбка стала ещё более лучезарной, ещё более ангельской, чем когда-либо, но в глубине его светло-серых глаз теперь навсегда поселилась тьма. И ему это даже нравилось.

назадназад
1 ... 7 8 9 10 11 ... 18
впередвперед