!!! ВНИМАНИЕ, ДАННАЯ НОВЕЛЛА НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Кулак Джейкоба врезался в челюсть Курта Хоффмана с глухим, влажным звуком. Голова немца мотнулась в сторону, на бетонный пол брызнула слюна, но мужчина устоял. Устоял, чёрт возьми. Только покачнулся, вскинул руки, защищаясь, и снова пошёл вперёд.
Джейкоб отступил на полшага. Он улыбался. Эта улыбка не была наигранной, не была расчётливой маской «ангела во плоти», а настоящей, звериной, обнажающей зубы. Лицо было влажным от пота и крови, текущей из разбитой губы, что придавало Джейкобу особенно жуткий вид, будто он был пумой с окровавленной мордой.
Подвал был сырым и холодным, как склеп. В углу гудела печь, но её жар не добирался до центральной части помещения, где на расчерченном мелом квадрате дрались двое. Вдоль стен стояли солдаты — человек двадцать, не меньше. Мундиры расстёгнуты, рукава закатаны, в руках кружки с пивом и шнапсом. Это был их еженедельный ритуал, что-то вроде развлечения, позволявшего выпустить пар после рутинной службы в оккупированном городе. Дружеские бои, во время которых можно померяться силой и показать, кто чего стоит.
Джейкоб участвовал в них уже давно. С тех самых пор, как Фогель впервые привёл его в этот подвал два года назад.
С тех пор многое изменилось.
Курт Хоффман был унтер-офицером, ветераном, прошедшим Польшу и Францию. Он был на голову ниже Джейкоба, но шире в плечах, крепче, и двигался с той экономной, выверенной точностью, которая приходит только после многих лет службы. Его глаза смотрели спокойно и внимательно, как у человека, который привык оценивать противника с первого взгляда. Курт был мастером своего дела.
Они снова сошлись.
Джейкоб знал, что Курт сильнее. Сильнее физически. У него были толстые кости и натренированная годами мускулатура. Джейкоб был выше — сто девяносто три сантиметра против ста восьмидесяти, — но его тело было сухим, жилистым, как у гончей. Сила в нём жила не в объёме мышц, а в скорости и реакции, в способности ускользнуть от удара за мгновение до того, как он будет нанесён.
Курт начал первым. Прямой удар в голову, быстрый, без замаха. Джейкоб уклонился влево, пропустив кулак в сантиметре от уха, и тут же ответил — коротким тычком в корпус, в область печени. Курт выдохнул, согнулся, но устоял. Его ответный удар пришёлся Джейкобу в предплечье, выставленное для блока. Боль вспыхнула, разлилась по руке, но Джейкоб не отступил. Он снова ударил, на этот раз ногой, низко, по голени. Курт отскочил, но недостаточно быстро. Рука Джейкоба врезалась в его бедро, и немец глухо зарычал, стиснув зубы.
— Неплохо... — выдохнул он и передёрнул плечами, снова становясь в стойку.
Они кружили по квадрату, а солдаты вокруг подбадривали их криками: «Давай, Курт!», «Покажи ему, Эрик!» — но Джейкоб не слышал их. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания и звука шагов Курта по бетону. Его тело работало само, подчиняясь инстинктам, годами отточенными Фогелем. Он не думал о том, какой удар нанести, а просто знал, куда бить. Чувствовал настроение противника, читал движения, как читают книгу — легко, без усилий.
Курт снова пошёл вперёд, и на этот раз он был готов к уклонению. Он обманул Джейкоба — сделал вид, что бьёт в лицо, а сам ударил в корпус. Джейкоб не успел уйти полностью, кулак скользнул по рёбрам, и острая боль обожгла бок. Он отшатнулся, но не упал. Молодой человек улыбнулся шире, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони.
— Хорошо бьёшь, Курт.
— Ты тоже, — ответил немец, тяжело дыша.
Джейкоб шагнул к нему. Он не стал обманывать, не стал готовить финт, а просто рванулся вперёд, как это делают хищники — всем телом, не оставляя противнику времени на раздумья. Курт выставил блок, но Джейкоб был уже внутри его защиты. Он схватил немца за предплечье, дёрнул на себя, одновременно подбивая ногу. Курт потерял равновесие и рухнул на спину, но сгруппировался, попытался встать. Джейкоб не дал ему этого шанса.
Он всем своим весом прижал противника к полу, и его колено вжалось Курту в грудь, прямо под диафрагму. Немец захрипел. Лицо его мгновенно стало багровым, глаза расширились, рот открылся, хватая воздух, которого катастрофически не хватало. Джейкоб почувствовал, как бьётся его сердце — часто, панически, как у загнанного зверя. И в этот момент что-то в нём отозвалось на этот страх.
Он видел его в глазах Курта. Тот самый первобытный, животный ужас, который он видел когда-то у Белочки, когда нож входил ей в грудь. Джейкоб усилил давление и слегка наклонил голову, расплывшись в откровенно плотоядной улыбке. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и хрустнут рёбра, лёгкие не смогут расшириться, и этот человек, этот сильный, уверенный в себе немец, превратится в задыхающуюся, беспомощную тварь. Это было бы так просто...
— Довольно, Эрик, — вдруг совсем рядом раздался спокойный голос с лёгкой усмешкой.
Фогель стоял у стены, скрестив руки на груди. Его голубые глаза смотрели на Джейкоба с тем самым выражением, которое бесило больше всего — удовлетворённое, снисходительное, как у дрессировщика, наблюдающего за удачным трюком своей собаки. Джейкоб медленно поднялся. Курт перевернулся на бок, кашляя, хватая ртом воздух, его лицо было мокрым от слёз и пота.
Джейкоб протянул ему руку. Курт, всё ещё кашляя, ухватился за неё и поднялся. Он был бледен, его трясло, но он нашёл в себе силы улыбнуться и хлопнуть Джейкоба по плечу.
— Ты не человек, Эрик, — выдохнул он, и в его голосе не было обиды. Только восхищение, смешанное с чем-то похожим на благоговейный страх. — Ты дерёшься как дикая кошка, ей-богу. Никогда не знаешь, куда ты ударишь в следующий раз.
Джейкоб улыбнулся. Искренне.
— Ты тоже хорош, Курт. Ты меня сегодня здорово разукрасил.
— Да, но ты меня почти придушил. Клянусь, мне на долю секунды показалось, что ты меня реально прикончишь! — засмеялся немец, и остальные солдаты присоединились к его смеху. Они окружили Джейкоба, хлопали его по спине, жали руку, подносили ему пиво. «За Эрика!», «Хайль Эрик!» — шутили они, и это не было иронией. Они действительно считали его своим. За два года «Эрик Ульф» стал для них не просто норвежцем, который работает на немцев, а другом. Арийцем, пусть и с норвежской кровью в жилах.
Джейкоб принимал их поздравления с улыбкой, но краем глаза следил за Фогелем. Тот всё ещё стоял у стены, но теперь его руки были опущены, а на лице играла тонкая, едва заметная улыбка. Он коротко кивнул Джейкобу. Одобрение. Хозяин доволен своей собакой.
Это было унизительно, но Джейкоб давно научился не показывать этого. Два года он играл роль благодарного ученика. Два года он гнулся, терпел снисходительные похлопывания по плечу, выслушивал наставления, которые порой были ничем иным, как капризами. Два года он был на посылках.
Фогель любил давать поручения. Не только по службе, но и частенько личного характера. Он мог вызвать Джейкоба и сказать: «Эрик, зайдите вечером к фрау Шульц, передайте ей эту посылку». Или: «Эрик, проследите, чтобы этот лавочник на Карл-Йохан-штрассе больше не продавал товар в кредит без моего ведома». Или просто: «Эрик, зайдите к Гуннару, моему портному, и передайте, что я недоволен задержкой своего заказа».
Джейкоб кивал, улыбался, шёл и делал. Потому что знал — пока он нужен Фогелю, пока он под его защитой, он в безопасности. Но с каждым разом эта роль давалась всё тяжелее. Не потому, что поручения были трудны, а потому, что каждое из них напоминало Джейкобу, кто он такой в глазах Фогеля. Мальчик на побегушках. Посыльный. Собачонка, которую можно послать куда угодно и зачем угодно.
В штаб Джейкоб по-прежнему ходил только служебным путём — через переулок, мимо глухой стены, в неприметную дверь для прислуги, которую охрана уже давно открывала без лишних вопросов. Для горожан он оставался невидимкой, и это было важнее всего. Ни один человек на улице не должен был знать, что скромный парень, известный всем под именем Джейкоб Бёрг, на самом деле ведёт двойную жизнь и проводит вечера в подвалах гестапо под фальшивым именем.
***
Вернувшись с боёв, Джейкоб умылся, переоделся в чистую рубашку и явился к Фогелю, как полагалось.
Фогель сидел за столом, разбирая бумаги. Перед ним стояла чашка с кофе, уже почти пустая.
— А, Эрик, — сказал он, не поднимая головы. — Садись.
Джейкоб сел.
— Ты сегодня был великолепен, — продолжил Фогель, отложив ручку. — Курт — один из лучших бойцов в гарнизоне, а ты повалил его за считанные минуты. Я горжусь тобой.
Молодой человек почтенно кивнул.
— Благодарю, господин оберштурмбаннфюрер.
— Не благодари, — Фогель отмахнулся. — Это всё результат твоих усилий. И моих наставлений, разумеется. — Он улыбнулся той самой снисходительной улыбкой, от которой у Джейкоба уже сводило скулы. — Кстати, у меня к тебе есть одно небольшое дело.
Джейкоб внутренне напрягся. «Небольшое дело» обычно означало очередное унизительное поручение.
— Слушаю.
Фогель порылся в ящике стола и достал запечатанный конверт из плотной бумаги. Он положил его на стол и подтолкнул к Джейкобу.
— Отнеси это фрау Бергман. Живёт на Кальфарете, дом семь, второй этаж. Скажешь, что от меня. Отдашь лично в руки.
Джейкоб взял конверт. Тяжёлый, приторный и сладкий запах мужских духов ударил в нос.
— Хорошо.
— И ещё, Эрик, — Фогель откинулся в кресле, и его улыбка стала шире, — после того, как передашь послание, сразу уходи. Не задерживайся.
Джейкоб вопросительно посмотрел на него.
— Что-то не так?
— Всё так, — Фогель пожал плечами, но в его голосе появилась сталь. — Просто уходи сразу. Фрау Бергман... — Он сделал паузу, подбирая слова. — Она любит внимание, особенно мужское. А ты, Эрик, у нас мальчик видный, красивый, молодой, — мужчина усмехнулся, но это была совсем не добрая усмешка. — Она может что-то себе вообразить. Так вот, чтобы ничего не воображала, ты отдаёшь письмо, говоришь, что оно от меня, и сразу уходишь. Понял?
Джейкоб сжал конверт. Его лицо оставалось непроницаемым, улыбка — на месте, но внутри всё сжалось от отвращения.
«Сдалась мне твоя баба, придурок ревнивый...»
— Понял, — вопреки своим эмоциям спокойно ответил Джейкоб.
— Вот и славно. — Фогель снова взялся за бумаги, давая понять, что разговор окончен.
Джейкоб вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Только тогда он позволил себе выдохнуть, медленно, считая до пяти.
***
Дом на Кальфарете был старым, но ухоженным. Джейкоб поднялся на второй этаж, постучал. Дверь открыла женщина лет тридцати, с рыжеватыми волосами, уложенными в сложную причёску, и серыми глазами, которые сразу же оценили незваного гостя — быстро, жадно, с той самой женской заинтересованностью, которую он привык вызывать одним своим видом.
— Добрый день, — голос женщины был низким, с хрипотцой.
— Фрау Бергман?
— Да.
— У меня для Вас письмо от господина Фогеля.
Он протянул конверт. Женщина взяла его, но не отошла от двери. Вместо этого она окинула Джейкоба взглядом с ног до головы — медленно, внимательно, задерживаясь на лице, на плечах, на руках.
— Благодарю. А Вы, должно быть, тот самый Эрик, — сказала она, и её губы сложились в откровенно ехидную улыбку. — Эрих много о Вас рассказывал.
— Надеюсь, он рассказывал хорошее, — усмехнулся Джейкоб.
— О, да. Он говорил, что у него есть молодой помощник — истинный ариец по духу и настоящий джентльмен, — она сделала шаг ближе, и запах её духов стал гуще, тяжелее. — Он не преувеличил.
Джейкоб не отступил, но и не приблизился.
— Рад слышать, фрау. Письмо передано. Всего доброго.
Он хотел уйти, но она протянула руку и коснулась его рукава.
— Куда же Вы? Я как раз собиралась пить чай. Составите мне компанию?
— Прошу прощения, — сказал Джейкоб, и его улыбка стала чуть шире, чуть более «ангельской», — но господин оберштурмбаннфюрер ждёт моего доклада. Я не могу заставлять его ждать.
— Ах, Эрих... — она вздохнула, но не убрала руку. Её пальцы скользнули вверх, к его плечу. — Он всегда такой серьёзный, постоянно работает. В последнее время он всё реже меня навещает... — женщина посмотрела на Джейкоба из-под ресниц, и в её глазах был не просто голод. Там был вызов. — Неужели Вы не можете задержаться на пять минут? Я не кусаюсь.
Джейкоб мягко, но твёрдо убрал её руку со своего плеча.
— К сожалению, никак не могу. У меня дела.
Фрау Бергман посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах промелькнуло раздражение вперемешку с обидой, но женщина была не глупа. Она поняла, что молодой человек не поддастся на её чары, и не стала давить дальше.
— Ну, что ж, — женщина отступила на шаг, но её улыбка стала шире, почти хищной, — тогда в другой раз.
Она закрыла дверь. Воздух на лестничной площадке пропах женскими духами так сильно, что Джейкоб поморщился.
«Боже, она что, пролила на себя сразу два флакона духов?..»
Молодой человек стремительно спустился по лестнице и вышел на улицу. Ноябрьский ветер ударил в лицо, принося с собой запах моря и мокрого камня. Он блаженно глубоко вдохнул и пошёл обратно.
***
Фогель был всё там же, всё с теми же бумагами. Когда Джейкоб вошёл, он поднял голову.
— Ну?
— Письмо передал лично в руки, — доложил Джейкоб. — Фрау Бергман просила передать Вам благодарность.
— Хорошо. — Фогель отложил ручку и поднялся. Он подошёл к Джейкобу и неожиданно, без всякого предупреждения, потрепал его по волосам. Рука Фогеля была сухой и лёгкой, но Джейкоб вздрогнул всем телом. — Молодец, Эрик. Хороший мальчик.
Он достал из ящика стола плитку шоколада — немецкого, настоящего, не того, что продавали на чёрном рынке, — и протянул Джейкобу.
— Держи. За старание.
Джейкоб взял шоколад, лицо его не дрогнуло. Он даже сказал:
— Благодарю, господин оберштурмбаннфюрер.
Но когда молодой человек вышел из кабинета и закрыл за собой дверь, то не сдержал тихого рыка ярости. Он шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в висках. «Хороший мальчик». «За старание». Как будто ему пять лет. Джейкоб выполнил поручение Фогеля, и взамен его потрепали по голове и дали шоколадку. Как ребёнку!
Это было хуже всего. Джейкобу было девятнадцать. Он был мужчиной. Он был лучшим разведчиком в штабе, который знал город лучше, чем кто-либо из немцев. Он мог пройти по улице и заметить всё происходящее вокруг, при этом сам не привлекая к себе и малейшего внимания. Он мог вычислить подпольщика за три дня, очаровать человека одним лишь разговором и потом вить из него верёвки.
А Фогель трепал его по волосам и давал шоколад за услуги. Как ребёнку. Как будто все его достижения, все его умения, вся работа — это не результат его собственных усилий, а заслуга Фогеля, который «слепил» его. Как будто Джейкоб был бесхребетной глиной, а Фогель — скульптором, и без него он был бы ничем.
Джейкоб вышел на набережную. Море было серым, сливалось с небом, и ветер гнал по поверхности мелкую рябь. Он вынул шоколад из кармана и посмотрел на него. Плитка была красивой — в серебристой фольге, с выдавленным орлом и свастикой. Он мог бы съесть её или отдать кому-нибудь, но вместо этого разжал пальцы и позволил упасть в воду. Шоколад ушёл под поверхность с тихим всплеском, и волны унесли его прочь.
Джейкоб смотрел на воду, пока круги не разошлись, а потом развернулся и пошёл дальше.
Работа не ждала.
***
Разведка была его главным делом. Фогель поручал ему не только личные задания, но и настоящие — слежку, сбор информации, проверку подозреваемых, и Джейкоб делал это виртуозно. Он умел растворяться в толпе, умел быть незаметным, несмотря на свою внешность.
Сегодня молодой человек следил за одним лавочником, которого подозревали в связях с Сопротивлением. Джейкоб шёл за ним от самого рынка, держась на расстоянии, не приближаясь и не отставая. Лавочник явно нервничал — это было видно по тому, как он оглядывался, как ускорял шаг, как сжимал в кармане что-то, чего не хотел показывать. Джейкоб провёл его через весь город, до самого порта, и увидел, как тот передал какой-то пакет мужчине в рыбацкой куртке. Запомнил лицо, время, а потом пошёл к дому.
К вечеру Джейкоб добрался до своей квартиры на Кальфарете — той самой, которую ему выделил Фогель. Он вошёл, даже не включая свет, сбросил пальто прямо на пол и рухнул на кровать. Даже не переоделся, не поел, просто закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.
Сон пришёл быстро, тяжёлый и без сновидений.
***
Через несколько дней Джейкоб снова оказался в штабе — привычным путём, через служебную дверь во дворе, где его не могли увидеть ни горожане, ни случайные прохожие. Фогель вызвал его для очередного доклада, но на этот раз разговор был коротким. Фогель был занят — у него были гости из Берлина, важные чины, и он не мог тратить время на своего норвежского протеже.
— Погуляй пока, Эрик, — бросил он, не отрываясь от разговора с высоким офицером в очках. — Мне нужно обсудить дела с господами. Зайдёшь через час.
Джейкоб кивнул и вышел. Час свободы. Он мог бы пойти домой, мог бы выпить кофе в кафе на углу, но вместо этого спустился в подвал — не в тот, где дрались, а в другой, где располагались камеры заключённых.
Причина была проста — любопытство. Утром молодой человек видел, как во внутренний двор штаба привезли новую партию арестованных — четверых мужчин, связанных одной верёвкой, с мешками на головах. Их вели через двор, и Джейкоб, стоя у окна второго этажа, отметил про себя, что позже хотя бы глазком нужно на них глянуть, вдруг кого-нибудь узнает и это потом пригодится в работе. Он не знал их имён, не знал, за что их взяли, но это было частью его работы — узнать всё, что только можно узнать. Джейкоб давным-давно создал для себя это золотое правило.
Охрана знала его в лицо, поэтому никто не остановил. Джейкоб умел быть незаметным. Он прошёл вдоль коридора, держась в тени, и остановился у стены, где был допросный зал. Дверь была закрыта, но голоса слышались отчётливо, если хорошенько прислушаться.
Джейкоб замер, не веря своему счастью. Он пришёл прямо во время допроса.
Тем временем в допросном зале сидели двое немцев — офицер и солдат. Перед ними, на стуле, сгорбившись, сидел человек. Молодой — не старше тридцати, худой, с всклокоченными тёмными волосами и разбитым лицом. Его руки были в наручниках, а на шее виднелся след от верёвки — багровый, свежий. Его уже пытали.
Человек поднял голову, его глаза были полные слёз, отчаяния и надежды. Глупой, бессмысленной надежды.
— Пожалуйста... — дрожащим голосом прошептал он. — Пожалуйста, пощадите меня! У меня мать. Если меня не станет, она не переживёт этого. Она больна, ей нужен уход и лекарства, которые я доставал. Она не протянет и месяца без меня. Пожалуйста... Смилуйтесь... Я не могу её оставить!
Офицер и солдат переглянулись. Солдат — совсем ещё молодой парнишка, с прыщавым лицом — усмехнулся.
— Ты просишь о пощаде? — спросил офицер ровно.
— Да... Да, прошу. Умоляю. Я сделаю всё, что скажете. Всё! Только спасите меня. Пожалуйста.
Он попытался встать, но ноги не держали его. Он упал на колени, прямо перед немцами, и сжал руки в мольбе. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Он был жалок. По-настоящему жалок.
Ларс был слаб — это было видно сразу. Его поглотило отчаяние — та самая сила, которая заставляет людей делать то, чего они не сделали бы в обычной жизни. Ларс был готов на всё. Готов подчиняться, готов служить, готов предать — если это сохранит ему жизнь.
Офицер смотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой.
— Ничем не могу помочь, — сказал он. — Приговор уже вынесен. Завтра тебя повесят.
— Нет... Нет, пожалуйста! — Ларс рванулся вперёд, но солдат толкнул его обратно. — Умоляю! У меня мать! Она не переживёт этого! Пожалуйста!
— Уведите его, — приказал офицер.
Солдат схватил Ларса за плечо и потащил к двери. Ларс упирался, кричал, плакал, но его никто не слушал. Его выволокли в коридор и потащили обратно в камеру. Джейкоб отступил в тень, чтобы его не заметили.
Молодой человек постоял ещё немного, глядя вслед удаляющемуся солдату и заключённому, потом развернулся и пошёл прочь. Его шаги были ровными, спокойными. Он не оглядывался.
Он поднялся по лестнице, вышел через служебную дверь во двор и, миновав переулок, оказался на улице. Остановился, глядя на город.
Мысли о Ларсе не отпускали его. Джейкоб мог бы легко спасти бедолагу — нужно лишь правильно поговорить с Фогелем, предложить ему что-то взамен, показать, что Ларс может быть полезен, и убедить в том, что норвежец не попытается предать их. Если Джейкоб сможет убедить его, что Ларс — не просто партизан, а потенциальный ресурс для эксплуатации, казнь отменят.
Джейкоб мог бы это сделать. Мог бы пойти к Фогелю прямо сейчас, пока тот ещё в штабе. Мог бы начать разговор, подобрать нужные слова, и Ларс бы стал его личным помощником. Жизнь стала бы гораздо легче.
Но он не пошёл. Пока не пошёл. Он стоял на набережной, глядя на чёрную воду фьорда, и напряжённо думал. Ларс Хансен может стать его первым собственным инструментом... Его первой собакой.
Джейкоб улыбнулся.
Молодой человек ещё не решил, спасёт ли он Ларса, но он уже знал, что хочет попробовать. Эксперимент, который он хотел провести с несчастным, стоил того.