!!! ВНИМАНИЕ, ДАННАЯ НОВЕЛЛА НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Лето 1940 года в Бергене выдалось дождливым, но тёплым. Джейкоб по-прежнему работал в пекарне, не пропуская ни одного дня, но настоящая его работа давно уже не имела отношения к хлебу и печам. Каждое утро он выходил на улицы с корзиной, нагруженной горячими буханками, и разносил её по привычным адресам, останавливаясь у дверей, здороваясь со знакомыми, улыбаясь служанкам и хозяевам лавок, но после полудня, когда корзина пустела, начиналось то, ради чего он и оставался в этом городе.
Юноша бродил по порту, по рынкам, по трактирам, куда заходили и норвежцы, и немцы. Он слушал, что говорят вокруг, замечал, кто с кем встречается и какие у людей отношения друг с другом, какие у народа переживания. Его внешность была обманчиво безобидной, а улыбка — доброжелательной и лёгкой, как у молодого человека, у которого нет за душой ничего тяжёлого. Он умел располагать к себе людей, не прилагая к этому видимых усилий. Стоило ему заговорить с кем-нибудь в очереди за табаком или у лотка с рыбой, как собеседник невольно расслаблялся, проникаясь к нему доверием.
Джейкоб не задавал прямых вопросов. Он умел слушать — внимательно, с искренним участием, и люди сами рассказывали то, что его интересовало, даже не замечая, как много лишнего слетало с их губ. Джейкоб запоминал каждую мелочь, а вечером, сидя в своей каморке за печью, заносил всё самое важное в маленькую записную книжку, купленную на рынке. Писал он по-немецки, короткими фразами, стараясь, чтобы записи выглядели как случайные пометки. Прятал книжку под половицей, которую сам же и выломал в первую неделю работы на немцев.
***
Первые недели сотрудничества прошли без особых событий. Джейкоб передавал через связного простые сведения: кто в порту высказывался против новых властей, какие слухи ходят о конфискации продовольствия, кто из лавочников тайно торгует из-под полы. Но немцы умели ценить даже мелочи. Каждая подтверждённая информация укрепляла его репутацию, и вскоре Джейкоб заметил, что отношение к нему изменилось. Связной — тот самый молодой унтерштурмфюрер, что вёл его первое собеседование, — стал здороваться с ним почти по-приятельски. Однажды он даже угостил Джейкоба настоящим немецким шоколадом, который в Бергене был большой редкостью. Джейкоб принял угощение с благодарной улыбкой, но есть не стал — отдал его мальчишке, сыну одной из соседок, и тот страшно обрадовался.
Встречи со связным всегда проходили скрытно. Джейкоб не приходил в штаб через главный вход и вообще старался не появляться там, где его могли увидеть горожане. Если нужно было передать донесение, он оставлял его в условленном месте — за отставшей доской в старом пакгаузе, под камнем у глухой стены, в щели между ящиками на заднем дворе портовой конторы. Если же связной требовал личной встречи, они сходились в неприметном переулке или в маленькой комнате над рыбной лавкой, куда вела отдельная лестница со двора. Немцы сами предпочитали, чтобы их норвежский информатор оставался невидимым. Джейкобу это было только на руку.
Он понимал, что его ценят, и не собирался останавливаться. Джейкоб начал браться за более сложные задания. Когда в порту участились разговоры о подпольных типографиях, печатавших листовки против оккупации, он за несколько недель вычислил место, где они могли бы находиться. Для этого ему пришлось сблизиться с одним из портовых писарей, мужчиной лет сорока по имени Олаф, который, как выяснилось, был тесно связан с Сопротивлением. Джейкоб не давил на него, ничего не выспрашивал; он просто помогал ему по мелочам, угощал пивом в трактире и слушал его бесконечные жалобы на жену, здоровье и новые порядки. Постепенно писарь сам проболтался о своём участии в распространении нелегальных газет. Джейкоб сочувственно кивал, а сам запоминал каждое слово.
Когда он передал немцам сведения о типографии, те сработали быстро и без лишнего шума. Через три дня писарь исчез. Джейкоб не интересовался его судьбой. Он лишь отметил про себя, что город стал чуть тише, а его собственное жалованье увеличилось. Ему выдали новую одежду — добротные ботинки, тёплую куртку и несколько пар чулок, — а также разрешили переехать из подсобки в небольшую комнату при том же доме, где жил его связной. Комната была маленькой, с узким окном, выходившим на канал, но в ней стояла настоящая кровать с матрасом, а не мешки, к которым он так долго привыкал. Джейкоб оценил эту перемену, но не позволил себе расслабиться.
Он продолжал работать в пекарне, хотя уже мог бы не делать этого. Старик, у которого он раньше жил, так ничего и не заподозрил. Переехал и переехал, какая разница? Джейкоб исправно приходил к четырём утра, топил печь и разносил хлеб, потому что именно эта работа давала ему идеальное прикрытие. Разносчик хлеба мог появляться в любом районе города, в любое время, и никто не задавал ему вопросов. Улыбающийся парень с корзиной был частью бергенского пейзажа, и Джейкоб пользовался этим без стеснения. Никто из горожан не знал, что за этой улыбкой скрывается человек, который каждый вечер передаёт немцам сведения о своих соотечественниках. И Джейкоб старался, чтобы так оставалось и дальше.
***
В середине лета он впервые почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Это случилось в порту, у пятого причала, где Джейкоб ждал условного сигнала от связного. День был пасмурный, над водой висела белёсая дымка, а гудки пароходов звучали глухо, как будто издалека. Джейкоб стоял у стены пакгауза, лениво наблюдая за птицами, как вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он не сразу понял, откуда исходит взгляд, но тревожное ощущение только нарастало. Оно было липким, почти физическим, как прикосновение холодной руки к затылку. Джейкоб не обернулся. Он стоял в той же расслабленной позе, улыбался краешком губ и делал вид, что разглядывает чаек над водой. Взгляд исходил откуда-то сверху, из окна второго этажа портовой конторы, но когда Джейкоб всё же скосил глаза в ту сторону, то увидел только тёмный проём и неясный силуэт, отступивший в глубину.
Молодой человек не придал этому большого значения. В Бергене становилось всё больше немецких офицеров, и многие из них наблюдали за портом. Возможно, это был кто-то из службы безопасности, или просто праздный зевака. Но на следующий день ситуация повторилась. Джейкоб шёл по рыбному рынку и снова почувствовал, как кто-то пристально рассматривает его издалека. На этот раз он всё-таки обернулся, но увидел лишь спину человека в длинном сером плаще, который неторопливо удалялся в сторону набережной.
Через неделю подобное произошло снова. Джейкоб вышел из трактира на углу, где у него была назначена встреча, и заметил, что на противоположной стороне улицы, в нескольких сотнях метров от него, стоит немецкий автомобиль. Джейкоб инстинктивно замедлил шаг. Он не стал разглядывать машину в упор, но боковым зрением уловил едва заметный отблеск — возможно, от линз бинокля в свете фонарей. Джейкоб непринуждённо улыбнулся и зашагал прочь, не оглядываясь, но внутри его всё насторожилось.
Он рассказал об этом связному, но тот лишь отмахнулся.
— Не забивай себе голову, — сказал он. — Наши службы часто проверяют друг друга. Возможно, кто-то из офицеров решил присмотреться к тебе, но если бы ты был под подозрением, тебя бы уже арестовали. Продолжай работать.
Джейкоб согласился с ним, но настороженность не отпускала. Он начал внимательнее следить за тем, что происходит вокруг. И чем больше он наблюдал, тем отчётливее понимал, что в городе появился кто-то новый — человек, чьё присутствие ощущалось повсюду, хотя сам он почти не показывался на глаза.
Этот человек не носил форму, по крайней мере, на улице. Он не ходил по кабакам и не появлялся на официальных приёмах, но его тень лежала на многих событиях, и Джейкоб чувствовал, как город меняется под его влиянием. Стали чаще проходить облавы, на стенах домов появились приказы о сдаче оружия и радиоприёмников. Участились аресты, и среди горожан всё громче заговорили о том, что в Берген прибыл какой-то крупный чин из Берлина — не то доктор, не то юрист, который занимается искоренением Сопротивления.
Джейкоб слышал его фамилию в разговорах немецких солдат, но запомнил её не сразу. Она звучала по-разному, чаще всего — искажённо, как это бывает, когда имя передаётся из уст в уста. Офицеры упоминали его с уважением, смешанным со страхом, а рядовые и вовсе предпочитали не говорить о нём без крайней нужды.
Фогель. Оберштурмбаннфюрер Эрих Фогель.
Джейкоб узнал это имя в конце августа. Он как раз был в штабе вместе с молодыми немецкими солдатами, когда один из адъютантов, совсем ещё юный парень с серебристыми нашивками, обмолвился, что Фогель возвращается с допроса, и в комнате тотчас стало тише. Все, кто находился рядом, как будто подобрались, и Джейкоб отметил, с какой готовностью люди в форме реагируют на одно только упоминание этого человека. Он не был ни генералом, ни комендантом, но его имя действовало на окружающих сильнее, чем иные.
После этого Джейкоб начал целенаправленно собирать сведения о Фогеле. Он не спрашивал напрямую — это было бы подозрительно, — но по обрывкам разговоров, по случайным замечаниям, по тому, как вытягивались лица солдат при его появлении, он постепенно составил для себя портрет этого человека. Фогель был доктором права, уроженцем Гамбурга, где до войны служил в полиции. В Норвегию он прибыл недавно, переведённый из Берлина с особыми полномочиями. Ему поручили борьбу с норвежским Сопротивлением, и он взялся за дело с той методичностью, какая отличает человека, относящегося к своей работе не как к службе, а как к призванию. Говорили, что он лично проводит допросы и что никто, кто попадал к нему в кабинет, не выходил оттуда прежним. Одни ломались и начинали говорить, другие исчезали, но и те и другие переставали существовать для внешнего мира.
Джейкоб ни разу не видел Фогеля вблизи. Он не знал, как тот выглядит, но иногда, проходя по городу, чувствовал, что этот человек где-то рядом. Это было не мистическое предчувствие, а скорее следствие его обострившейся наблюдательности. Он замечал перемены в поведении патрулей, в расписании облав, в том, как менялись маршруты немецких офицеров, — и понимал, что за всем этим стоит одна направляющая воля. Фогель был где-то за кулисами, но его присутствие определяло ход всей пьесы.
***
Однажды, в начале сентября, Джейкоб стоял у витрины закрытого магазина, разглядывая собственное отражение. Он только что оставил очередное донесение в условленном месте и теперь ждал, когда связной подаст знак, что забрал его. День клонился к вечеру, и витрина отражала пустынную улицу, по которой ветер гнал сухие листья. Джейкоб увидел, как за его спиной, на противоположной стороне, остановился автомобиль — тот самый, что уже попадался ему на глаза. Из машины никто не вышел, но Джейкоб почувствовал, что оттуда на него смотрят. Автомобиль постоял несколько минут и так же тихо уехал, скрывшись за поворотом. Джейкоб проводил его взглядом в стекле и негромко рассмеялся.
— Продолжаем играть в кошки-мышки, — пробормотал он себе под нос и, дождавшись условного сигнала, зашагал домой.
К началу осени Джейкоб уже считался одним из самых перспективных информаторов в Бергене. Связной передавал ему всё более ответственные поручения, и Джейкоб выполнял их безукоризненно. Его услуги оплачивались щедро, и впервые в жизни у Джейкоба появились настоящие деньги — не жалкие эре, а крупные суммы, которые он прятал в той же комнате, за обшивкой стены. Он не тратил их на развлечения. Джейкоб вообще редко позволял себе лишнее, если не считать крепкого кофе по утрам, к которому пристрастился за время работы последних месяцев. Деньги копились, и вместе с ними копилось ощущение собственной значимости. Он больше не был нищим мальчишкой из рыбацкой лачуги, не был разносчиком хлеба, не был безвестным беглецом. Он был Эриком Ульфом, человеком, чьё имя уже произносили с уважением в коридорах оккупационной администрации. Но это имя знали только немцы. Для горожан он оставался всё тем же тихим парнем с корзиной хлеба, и это было его главное оружие.
Джейкоб понимал, что до настоящей власти ему ещё далеко. Его ценили как осведомителя, как полезный инструмент, но не более. Немцы не сажали его за один стол с офицерами, не советовались с ним, не посвящали в свои планы. Он оставался на вторых ролях, и это положение не устраивало его всё сильнее. Джейкоб знал, что способен на большее. Ему нужно было подняться выше, пробиться в ближний круг, но для этого требовался случай — или покровитель, который смог бы оценить его по достоинству.
Иногда, в минуты затишья, Джейкоб вспоминал того человека в тёмном окне портовой конторы, и где-то в глубине сознания вспыхивала догадка, что этот случай уже произошёл. Что за ним уже наблюдают, уже оценивают, уже решают, годится ли он для чего-то большего, чем доносительство на лавочников. Джейкоб не мог этого знать наверняка, но чувствовал, что время его проверки ещё не закончилось.
Он стал ещё осторожнее. Джейкоб и прежде не позволял себе лишнего, но теперь каждый его шаг был выверен до мелочей. Он не встречался с немцами открыто, стараясь, чтобы их контакты выглядели случайными. Если ему нужно было попасть в штаб, он пользовался только служебным входом со двора, через узкую калитку в глухом переулке, когда не было ни прохожих, ни зевак. Он никогда не входил в главные двери, никогда не поднимался по парадной лестнице. Охрана знала его в лицо и пропускала без лишних вопросов, но для внешнего мира он оставался невидимым. Он не хвастался своими успехами и не тратил деньги на броские вещи. Его одежда оставалась скромной, хотя и опрятной, а комната — такой же спартанской, как в первые дни. Джейкоб знал, что за ним могут следить, и потому жил так, словно каждую минуту находится под чужим взглядом.
Это напряжение не утомляло его. Напротив, оно придавало жизни остроту, которой Джейкоб не испытывал с тех пор, как покинул родину. Каждый день был похож на партию в шахматы, где он одновременно и игрок, и фигура. И Джейкоб наслаждался этим ощущением — холодным, трезвым азартом, который заставлял кровь двигаться быстрее, а мысли — работать с необыкновенной ясностью.
Однажды утром, когда он разносил хлеб по верхним улицам, где жили немецкие офицеры, он заметил человека, который показался ему знакомым. Тот стоял у входа в кондитерскую, разглядывая витрину, и Джейкоб в первый момент принял его за одного из городских щёголей. Это был высокий, статный мужчина в штатском — в длинном сером пальто и шляпе, надвинутой на лоб. В руке он держал трость. В этом человеке не было ничего военного, но что-то в его осанке, в том, как он стоял, заставляло подозревать, что он привык командовать. Джейкоб прошёл мимо, не замедлив шага, но по какой-то причине запомнил его. Уже завернув за угол, он понял, что человек с тростью смотрел ему вслед. Джейкоб не обернулся и не ускорил шага, но в его груди шевельнулось знакомое чувство — то самое, когда он ощущал на себе чужой, изучающий взгляд. Тот самый взгляд, что преследовал его не первую неделю.
***
Прошло несколько дней. Джейкоб продолжал свою обычную жизнь, но теперь он внимательнее присматривался к людям, встречавшимся ему на улицах. Тот человек больше не появлялся, но Джейкоб был уверен, что это ничего не значит. Если за ним и вправду установили наблюдение, то, вероятнее всего, теперь делают это, не попадаясь на глаза.
В конце сентября его связной сообщил, что Джейкоба ждут в штабе для беседы с одним из вышестоящих офицеров.
— Всё будет не так, как в прошлый раз, — добавил он, понизив голос. — Будь готов, что разговор окажется серьёзным, и старайся вести себя как можно аккуратнее.
Джейкоб принял эту новость с улыбкой, хотя внутри всё напряглось. Он понимал, что наступает новый этап его игры и что от того, как он себя покажет, зависит очень многое.
Завтра должно было что-то измениться. Джейкоб чувствовал это так же ясно, как приближение дождя в воздухе. И он был готов к переменам, какими бы они ни оказались.