!!! ВНИМАНИЕ, ДАННОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Квартира на Кальфарете оказалась лучше всего, что Джейкоб видел в своей жизни. Она располагалась на третьем этаже добротного каменного дома, куда прежде пускали только состоятельных постояльцев, и состояла из двух небольших комнат с высокими потолками, лепными карнизами и видом на гавань. В первой комнате стоял круглый стол с двумя стульями, тёмный буфет с посудой и диван, обитый потертым, но всё ещё благородным бархатом. Во второй, отделённой плотной портьерой, помещалась кровать с настоящим матрасом, шкаф для одежды и умывальник с фарфоровым тазом. Джейкоб впервые в жизни спал на простынях, которые к тому же пахли не сыростью и пылью, а сухим мылом и крахмалом.
В первое утро он проснулся задолго до рассвета и долго лежал без движения, прислушиваясь к тому, как ветер шевелит занавеску, как где-то внизу перекликаются ранние торговцы, как скрипят половицы под ногами соседей. Всё это было так непривычно, так непохоже на прежнюю жизнь, что на мгновение юноше показалось, будто он всё ещё спит и видит один из тех снов, что в детстве часто снились ему в сарае на берегу.
Но это был не сон. Джейкоб поднялся, подошёл к окну и, отодвинув штору, посмотрел на просыпающийся Берген. Город лежал перед ним как на ладони — серые крыши, узкие улочки, дымящие трубы, а за ними холодная гладь фьорда. Джейкоб готов был урчать от удовольствия, и от этого ощущения по телу разливалось тепло, какое бывает после глотка крепкого вина.
Он оделся в новую одежду, которую ему принесли накануне: тёмные брюки из плотной шерсти, белую сорочку с отложным воротником, серый вязаный жилет и начищенные ботинки. Всё сидело так ладно, словно было сшито по мерке. Джейкоб провёл ладонью по ткани, невольно улыбнулся своему отражению в небольшом зеркале над умывальником и поправил волосы. Он выглядел как молодой человек из приличной семьи, не имеющий ничего общего с тем оборванцем, что ещё полгода назад разносил хлеб по этим самым улицам.
***
Первые недели прошли в ожидании. Фогель не вызывал его к себе, и Джейкоб, предоставленный самому себе, коротал время за изучением книг, которые нашёл в небольшом шкафу. Это были в основном немецкие издания — труды по истории, географии, военному делу, а также несколько романов, к которым Джейкоб отнёсся с пренебрежением. Он читал запоем, стараясь восполнить пробелы в образовании, и с каждым днём его немецкий становился всё свободнее и чище.
Связной навещал его раз в несколько дней, приносил деньги и продукты, но на вопросы о том, когда начнётся обучение, лишь пожимал плечами. Джейкоб не настаивал, хотя внутри зрело нетерпение. Ему хотелось действовать, хотелось доказать, что он и правда не обычный норвежский нищий парнишка, но он сдерживал себя, напоминая, что торопливость губит всех, кто не умеет дожидаться своего часа.
В начале октября, когда Берген затянуло мелким осенним дождём, за Джейкобом наконец прислали. Это случилось ранним утром: в дверь постучали трижды, отрывисто и властно, и когда молодой человек открыл, на пороге стоял молодой адъютант в полевой форме, тот самый, что прежде провожал его к Фогелю. Он коротко сообщил, что господин оберштурмбаннфюрер ждёт его через час, и удалился, не дожидаясь ответа.
Джейкоб собрался быстро, но тщательно. Он умылся, причесался, повязал галстук, и вышел на улицу. Дождь моросил, превращая каменные мостовые в тёмные зеркала, а прохожие спешили укрыться под козырьками, пряча лица в воротники. Джейкоб же шёл не торопясь, вдыхая сырой воздух. Впервые за долгое время он не испытывал ни тревоги, ни сомнений, только холодную, сосредоточенную готовность. Он знал, что этот день станет началом чего-то важного, и был полон решимости не упустить свой шанс.
В штаб он проник уже привычным путём — через переулок и неприметную служебную дверь. Поднялся по узкой лестнице, прошёл по знакомому коридору и остановился у двери кабинета Фогеля. Часовой, стоявший у входа, посторонился, и Джейкоб, коротко постучав, вошёл.
Фогель сидел за столом и просматривал бумаги. При появлении Джейкоба он не поднял головы, лишь едва заметно повёл бровью и произнёс:
— А, это Вы, Эрик. Проходите, садитесь. Я сейчас закончу.
Джейкоб прошёл к стулу и сел, не сводя глаз с Фогеля. Тот, не обращая на него внимания, продолжал читать, изредка делая пометки карандашом, и лицо его было сосредоточенным, даже отстранённым. Джейкоб не позволял себе ёрзать, хотя ожидание казалось ему томительным. Он ждал, сложив руки на коленях и выпрямив спину, как положено аристократу.
Наконец Фогель отложил бумаги, снял пенсне и устало потёр переносицу.
— Прошу прощения, — сказал он с лёгкой иронией, — дела не ждут. Надеюсь, Вы нашли свою новую квартиру удобной?
— Весьма, — ответил Джейкоб. — Благодарю Вас.
— Не стоит. Это мелочи. — Фогель откинулся на спинку кресла и посмотрел на Джейкоба долгим, оценивающим взглядом. — Итак, с сегодняшнего дня мы начинаем Ваши занятия. Однако прежде, чем мы приступим, я хочу, чтобы Вы уяснили одну простую вещь.
Он сделал паузу, глядя Джейкобу прямо в глаза.
— Здесь, в этом кабинете, я для Вас не господин оберштурмбаннфюрер, а учитель. Вы для меня — не просто агент, а ученик, которому предстоит впитать в себя всё, что я сочту нужным. Наше сотрудничество будет строиться на подчинении и доверии, и чем скорее Вы это примете, тем легче нам обоим будет.
Джейкоб медленно кивнул, хотя внутри у него что-то неприятно шевельнулось. Слова Фогеля прозвучали как предупреждение, и в его тоне явственно слышалось нечто, от чего по спине Джейкоба пробежал холодок.
— Я согласен, — произнёс он.
— Вот и славно. Тогда приступим.
Фогель поднялся и, жестом велев Джейкобу следовать за собой, направился к двери в дальнем конце кабинета. За ней оказалась небольшая комната без окон, освещённая яркой электрической лампой под потолком. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами и папками, посредине — массивный дубовый стол и несколько стульев. На столе лежали стопки бумаг, карандаши, а также чёрная телефонная трубка на подставке. В углу, у самой двери, притулился глобус на деревянной ножке.
— Садитесь, — велел Фогель, указывая на стул у стола. Джейкоб сел. Фогель остался стоять, заложив руки за спину, и, глядя на него сверху вниз, начал:
— Мы будем заниматься три раза в неделю, если позволит моё расписание. Первое, что Вам необходимо, — это совершенное знание немецкого языка. Ваш разговорный язык уже неплох, но в нём слишком много просторечий и норвежских интонаций. Вы должны говорить так, словно родились в Гамбурге или Берлине. Кроме того, Вам потребуется овладеть финансовой грамотностью, основами юриспруденции, методами ведения допросов и азами психологии. Всё это пригодится Вам в дальнейшем.
Он говорил ровным, почти монотонным голосом, но Джейкоб жадно ловил каждое слово.
— Кроме того, — продолжил Фогель, — Вы будете изучать оружие. Пистолет, винтовка, нож — всем этим Вы должны владеть в совершенстве, как собственным телом. Я лично покажу Вам, как пользоваться каждым предметом, и прослежу, чтобы Вы не выстрелили себе в ногу при первом же удобном случае.
Он усмехнулся, и в этой усмешке Джейкоб заметил снисходительность. Молодой человек слегка напрягся.
— Начнём с языка, — сказал Фогель и, достав из ящика стола книгу, положил её перед Джейкобом. Это был томик стихов Гёте в потёртом кожаном переплёте. — Читайте вслух. Медленно, с выражением, но без норвежской напевности. Я буду поправлять.
Джейкоб открыл книгу и начал читать. Сначала голос звучал неуверенно, но постепенно он втянулся, и строки полились ровно, спокойно. Фогель слушал, закрыв глаза, и время от времени постукивал пальцем по столу. Когда Джейкоб ошибался, он не повышал голоса, а лишь коротко произносил: «Ещё раз» или «Не тяните гласные». Джейкоб послушно повторял, хотя внутри ему начинало казаться, что с ним обращаются как с неразумным мальчишкой возраста начальной школы.
Прошло около часа. Наконец Фогель остановил его и сказал:
— Достаточно. Для первого раза неплохо, но Вы слишком напряжены, Эрик. Немецкий язык не терпит натуги. Вы должны говорить так, словно слова сами рождаются на языке, без всякого усилия. Следите за дыханием, за ритмом. У вас хороший слух, и Вы быстро всё усвоите, если будете прилежно учиться.
— Благодарю. Я буду делать всё, что в моих силах.
Фогель в очередной раз усмехнулся.
— Чудесно. Тогда продолжим завтра, и я надеюсь, что Вы покажете мне лучшие результаты.
Он взял со стола книгу и, подойдя к книжному шкафу, поставил её на полку. Джейкоб смотрел ему вслед, и в его груди закипало глухое раздражение. Снова этот взгляд сверху вниз...
Тем не менее молодой человек стиснул зубы и заставил себя улыбнуться.
— Непременно, господин оберштурмбаннфюрер.
Фогель, не оборачиваясь, махнул рукой.
— Урок окончен. Вы свободны, Эрик, идите и отдохните. Вечером жду Вас в стрелковом подвале, внизу под штабом. Там и посмотрим, на что Вы годитесь.
Джейкоб кивнул, хотя Фогель всё ещё стоял к нему спиной, и вышел из комнаты. В коридоре он остановился, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, стараясь унять клокотавшее в груди чувство. Ему не нравился этот человек. Не нравился его снисходительный тон, его манера растягивать слова, его самодовольная улыбка. Но больше всего Джейкоба злило то, что он вынужден подчиняться.
Он сжал кулаки и, резко развернувшись, зашагал к лестнице.
***
Вечером того же дня Джейкоб спустился в подвал под зданием штаба. Здесь, в длинном бетонированном коридоре, пахло сыростью и порохом, а лампы под потолком гудели ровным напряжённым гулом. Фогель ждал его у входа в стрелковую комнату — небольшое помещение с обшарпанными стенами и рядом деревянных мишеней в дальнем конце. На длинном столе лежали пистолеты разных марок: «Вальтер П38», «Люгер», «Маузер», а также несколько револьверов.
— Вы когда-нибудь держали оружие? — спросил Фогель, не тратя времени на приветствия.
— Нет, — коротко ответил Джейкоб.
— Ну, — улыбнулся Фогель, — тогда начнём с самого простого. Возьмите вот этот, — Он указал на «Вальтер». — Он удобен, и не так сильно отдаёт в руку. Покажите, как Вы его возьмёте.
Джейкоб подошёл к столу и взял пистолет. Он был тяжелее, чем казался на вид, и металл холодил ладонь. Джейкоб сжал рукоять, направил ствол в сторону мишени, но Фогель тотчас же оказался рядом и, положив свою ладонь поверх его, поправил хват.
— Не так, — произнёс он с лёгкой досадой, словно объяснял очевидную вещь. — Ваша рука должна быть расслаблена, но тверда. Указательный палец — вдоль скобы, пока не решите стрелять. Не сжимайте рукоять, как утопающий соломинку.
Джейкоб с трудом подавил желание отдёрнуть руку. Фогель стоял слишком близко, и от него исходил тот же запах дорогого табака и одеколона, который Джейкоб почувствовал ещё во время их первой встречи в кабинете. Этот запах, теперь смешанный с запахом пороха, казался тошнотворным.
— А теперь, — продолжал Фогель, отступив, — поднимите пистолет, прицельтесь и плавно нажмите на спуск. Но не дёргайте, иначе пуля уйдёт в потолок.
Джейкоб подчинился. Он поднял оружие, прицелился и нажал на спуск. Грохот выстрела оглушил его, но рука почти не дрогнула. Пуля ушла немного в сторону от центра мишени, но всё же поразила цель.
— Недурно, — признал Фогель, — но до совершенства далеко.
Он отошёл к столу, взял себе «Люгер» и, встав рядом с Джейкобом, сделал три выстрела подряд, все три — в самый центр мишени. Джейкоб наблюдал за ним с невольным восхищением, смешанным с досадой. Фогель был действительно хорош, и от этого становилось ещё горше.
***
Дальнейшие занятия проходили всё в том же духе. Фогель показывал, Джейкоб повторял, и каждый раз, когда у него что-то получалось, Фогель толком не хвалил своего ученика, а просто пожимал плечами и замечал, что, мол, для новичка сойдёт, но в настоящем бою этого недостаточно.
Однажды, когда Фогель в очередной раз поправил его хват, на этот раз слишком фамильярно, Джейкоб не выдержал.
— Хватит, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё же проскользнула сталь.
Фогель замер, и его рука, лежавшая на руке Джейкоба, напряглась. Он медленно обернулся, и его голубые глаза впились в Джейкоба с выражением, в котором смешались удивление и холодная ярость.
— Что Вы сказали? — переспросил он тихо, почти ласково.
— Я сказал хватит, — повторил Джейкоб, не отводя взгляда. — Вы взяли меня в ученики, но это не даёт Вам права обращаться со мной как со школотой.
Фогель молчал несколько секунд, и в комнате повисла такая тишина, что Джейкоб слышал, как в ушах стучит кровь. Затем губы Фогеля растянулись в улыбке, от которой по спине Джейкоба пробежал холод.
— А, — произнёс Фогель, и в его голосе прозвучало почти нежное понимание, — вот оно что. Вы хотите к себе равного отношения. Ну что ж, похвальная гордость. Но знаете, Эрик, в чём Ваша беда?
Он полностью выпрямился, и теперь смотрел на Джейкоба сверху вниз, хотя разница в росте была невелика.
— Вы не понимаете, что находитесь в самом низу, — продолжал он, и его тон стал по-настоящему ледяным. — Вы ничего не умеете и ничего собой не представляете. Всё, что у вас есть, — это моё расположение, и стоит мне захотеть, как завтра Вы снова окажетесь на улице с корзиной хлеба. Я учу Вас не потому, что Вы чем-то заслужили моё внимание, а потому, что в Вас есть задатки, которые мне интересно развить, но эти задатки — пока лишь глина, и лепить из неё буду я. И я имею полное право обращаться с Вами так, как мне угодно, пока Вы не станете хотя бы подобием арийца. Вам всё ясно?
Джейкоб пару секунд молчал. Он хотел ответить, бросить что-нибудь дерзкое, но понимал, что это будет стоить ему слишком дорого. Поэтому молодой человек лишь склонил голову и произнёс:
— Ясно, господин оберштурмбаннфюрер.
— Вот и славно, — кивнул Фогель, и его улыбка стала шире, но не добрее. — Запомните этот разговор, Эрик. Он пойдёт Вам на пользу. А теперь продолжим. Возьмите пистолет и покажите, чему Вы научились.
Джейкоб взял оружие и снова поднял его. Он смотрел на мишень, но видел перед собой лицо Фогеля, его самодовольную улыбку, его холодные голубые глаза.
Молодой человек нажал на спуск. Пуля вошла точно в центр.
Фогель стоял позади и наблюдал. Джейкоб не видел его лица, но был уверен, что оно выражает то же снисходительное удовлетворение.
— Неплохо, — произнёс Фогель. — Очень неплохо.
Джейкоб опустил пистолет и обернулся. Его губы сложились в ту самую фирменную «ангельскую» улыбку.
— Благодарю, — сказал он.
В тот вечер Джейкоб долго не мог уснуть. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и в его груди ворочалось то самое тёмное чувство, которое он впервые ощутил после убийства Белочки. Оно росло, ширилось, заполняло его изнутри, и от этого становилось одновременно и страшно, и сладко. Молодой человек понимал, что Фогель прав: сейчас он ещё по-прежнему никто, и его положение зависит от каприза этого человека. Но также Джейкоб понимал и другое: рано или поздно он станет сильнее, хитрее и опаснее, и тогда настанет его черёд быть на шаг впереди.
Он закрыл глаза и представил себе тот день. Представил, как Фогель будет стоять перед ним на коленях, растеряв всю свою спесь, как его голубые глаза наполнятся страхом, а губы задрожат. Представил, как нажмёт на спуск, и как это будет сладко — смотреть, как жизнь уходит из тела человека, который смел смотреть на него сверху вниз.
От этих мыслей Джейкоб почувствовал знакомое тепло, разливающееся по телу, и усмехнулся в темноту. Он ещё не знал, когда и как это произойдёт, но уже был уверен, что когда-нибудь добьётся своего.
А пока нужно было терпеть и учиться.
И он учился. С каждым днём, с каждой неделей его навыки росли. Джейкоб больше не спорил с Фогелем, не показывал своего раздражения. Он стал тише, спокойнее, и на все замечания наставника отвечал всё той же мягкой улыбкой, которая не трогала его глаз. Фогель, казалось, был доволен. Он начал давать ему больше материала, чаще хвалил, хотя похвала его всё так же отдавала снисходительностью, но Джейкоб уже не позволял себе злиться.
***
Однажды, в начале ноября, Фогель объявил, что настало время показать Джейкобу, как проходит настоящий допрос. Они спустились в одно из помещений на первом этаже, где прежде был сейфовый зал. Теперь там оборудовали нечто вроде комнаты для допросов: голые бетонные стены, деревянный стол, несколько стульев и яркая лампа на подставке. В углу, на металлическом стеллаже, лежали наручники, верёвки и ещё кое-что, на что Джейкоб старался не смотреть слишком пристально.
— Сегодня Вы будете наблюдать за допросом, мой юный друг, — сказал Фогель, усаживаясь на стул у стены. — Ни во что не вмешивайтесь, что бы ни происходило. Просто смотрите и запоминайте.
Джейкоб сел рядом, сложив руки на коленях, и приготовился ждать. Через несколько минут двое солдат ввели в комнату человека — молодого норвежца с разбитым лицом, измученного и бледного. Он был без обуви, в разорванной рубахе, и его била крупная дрожь, хотя в комнате было не холодно.
— Генри Хансен, — произнёс Фогель, сверившись с бумагой, которую держал в руках. — Двадцать девять лет, работал на складе в порту. Подозревается в распространении нелегальных листовок и связях с подпольем.
Он говорил спокойно, почти безразлично, словно читал сводку погоды. Джейкоб смотрел на арестованного и не чувствовал ничего — ни жалости, ни сострадания. Только холодное любопытство.
— Ну что ж, начнём, — произнёс Фогель, поднимаясь.
Дальнейшее Джейкоб запомнил смутно, как будто происходило во сне. Допрос длился долго, и Фогель вёл его с методичностью, которая поражала даже Джейкоба. Он не кричал, не угрожал, а лишь задавал вопросы — тихо, настойчиво, — и после каждого ответа делал короткую паузу, будто размышляя, что делать дальше. Сначала арестованный пытался держаться, но под конец, сломавшись, начал говорить. Джейкоб следил за тем, как меняется его лицо, как гаснет в глазах последний огонёк, и в его собственной груди что-то настойчиво отзывалось на это зрелище.
Когда всё было кончено, Фогель повернулся к Джейкобу и, глядя ему прямо в глаза, произнёс:
— Вот так, Эрик. Вот так ломают людей. Не силой, не болью, а словом, терпением и знанием слабых мест. Запомните это хорошенько.
Джейкоб кивнул. Его лицо было спокойным, но внутри что-то менялось. Он смотрел на окровавленного, дрожащего человека, которого выводили из комнаты, и не мог отвести взгляда. В голове его звучали слова Фогеля, но теперь они казались не просто очередным уроком, а искушением к действию.
Он понял, что хочет попробовать сам.
Не просто сломать — уничтожить человека. Не словом, а так, как когда-то с Белочкой, — вживую, собственными руками, чувствуя, как жизнь уходит из некогда живого тела. И от этой мысли по телу разливалось уже знакомое, почти сладкое тепло.
Джейкоб улыбнулся и встал со стула. Фогель всё ещё стоял рядом, наблюдая за ним с тем же выражением, что и прежде, и на его лице читалось удовлетворение человека, который видит, что его труды были не напрасны. Он и не догадывался, что однажды все те знания, которые он сейчас давал Джейкобу, обернутся против него самого.
Но до этого дня было ещё далеко. Джейкоб шёл за Фогелем по коридору, слушал его наставления и молча соглашался с каждым словом.
Он ещё раз улыбнулся — теперь уже самому себе — и ускорил шаг. Впереди были новые занятия, новые уроки и новые, пока ещё смутные, но от этого не менее притягательные перспективы. А где-то глубоко, в самой тёмной части его души, уже поселилась та самая жажда, которую ничем нельзя было утолить, кроме чужой крови.