!!! ВНИМАНИЕ, ДАННАЯ НОВЕЛЛА НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Берген встретил его дождём.
Джейкоб сошёл с попутной телеги на окраине города, когда серое утро только начинало заниматься над черепичными крышами. Возница, пожилой крестьянин с обветренным лицом, молча кивнул ему на прощание и хлестнул лошадь. Телега загромыхала по булыжной мостовой, а Джейкоб остался стоять на обочине, прижимая к груди свой жалкий чемоданчик. Пахло мокрым камнем, угольным дымом и рыбой — этот запах, казалось, пропитал здесь всё, от портовых складов до церковных шпилей.
Он не оглянулся назад.
Город был огромен. Дома громоздились по склонам гор, уходили вверх, к самому небу, которое здесь, между каменными стенами зданий, казалось узкой серой полосой. Улицы петляли, переходили одна в другую, и Джейкоб брёл по ним, не разбирая дороги, пока не вышел к гавани. Там, у причалов, стояли пароходы и рыбацкие баркасы, сновали грузчики с тачками, кричали торговцы. Океан был рядом — он чувствовал его дыхание, слышал, как вода бьётся о сваи, но этот океан был совсем не тем, что остался дома. Тот был опасным и непредсказуемым, а этот — приручённым, словно одомашненный дикий зверь.
Джейкоб нашёл приют в ночлежке на окраине, куда пускали за несколько эре. Комната была забита телами — старики, калеки, пьяницы лежали вповалку на грязных тюфяках, а воздух стоял такой спёртый, что дышать можно было только ртом. Юноша забрался в угол, подстелил под себя чемоданчик, чтобы не украли, и просидел так до утра, глядя в темноту. Он не спал. Спать в этой клоаке было просто невозможно нормальному человеку.
***
Утром Джейкоб отправился искать работу. Он обошёл весь порт, предлагая себя то в грузчики, то в посыльные, но везде получил отказ. Слишком молод, слишком худ, слишком бледен — та же история, что и в родном городишке, разве что здесь люди себе не позволяли насмехаться также высокомерно. Только один бригадир, здоровенный мужик с бычьей шеей, сплюнул Джейкобу под ноги и сказал, чтобы он не морочил ему голову и проваливал, пока цел. Молодой человек отошёл, не сказав ни слова, и продолжил обход.
К вечеру он добрался до района Нурнес, где теснились дома рабочего люда. Там, в маленькой пекарне на углу, ему наконец улыбнулась удача. Хозяин, сухонький седой старик с трясущимися руками, выслушал его и согласился взять на испытательный срок — топить печь, мыть полы, разносить хлеб по лавкам. Плата — ночлег в подсобке и немного еды. Джейкоб согласился сразу, не торгуясь.
Так началась его бергенская жизнь.
Подсобка была тесной каморкой за печью, пропахшей дрожжами и тёплой золой. Джейкоб спал на куче старых мешков, укрываясь драным одеялом, которое старик выдал ему со словами: «Будь с ним аккуратен, другого нет». По ночам печь гудела за стеной, и от неё шло сухое, удушливое тепло. Джейкоб просыпался в поту, с пересохшим горлом, но не жаловался. Он вообще редко говорил, только смиренно делал, что велено.
Работа была тяжёлой. Юноша вставал в четвёртом часу утра, растапливал печь и весь день без перерыва таскал дрова, месил тесто, пёк хлеб и разносил по городу — руки его не знали такой беспрерывной работы, и первые дни кожа на ладонях лопалась от ожогов, оставляя раны. Даже на лесопилке было работать проще. Старик ворчал, но не прогонял бедолагу. Видно, видел, что парень не ленив, а просто непривычен. Джейкоб же стискивал зубы и упорно продолжал пахать. Как ни крути, боль была его постоянным спутником всю жизнь, и сейчас она не была чем-то непривычным.
После выпечки он разносил хлеб. Корзина с горячими буханками была тяжёлой, лямки врезались в плечи, но Джейкоб шёл ровно, стараясь не расплескать запах свежего хлеба — этот запах притягивал собак и нищих, а отбиваться от них не было никакого желания. Он разносил хлеб в богатые дома на склоне горы, где служанки принимали его через чёрный ход, и в портовые кабаки, где вечно пахло пивом и машинным маслом. Юноша запоминал улицы, подъезды, новые лица, и город постепенно раскрывался перед ним.
Берген был совсем не похож на его родину. Здесь никто не знал, кто он такой, откуда пришёл и чем жил, прохожие не показывали на него пальцем и не шептались за спиной. Он был просто молодым парнишкой — одним из многих, и это было почти приятно. Впервые в жизни Джейкоб чувствовал себя не изгоем, а пустым местом, и это было гораздо приятнее постоянного ощущения себя шутом на публике.
Со временем юноша начал частенько подслушивать других, чтобы узнать о городе и внешнем мире побольше. В кабаках, пока ждал хозяина, он специально слушал разговоры моряков и рабочих. Говорили они в основном о женщинах, политике и нынешних ценах, но в последнее время частенько стали упоминать какую-то войну, что разгоралась где-то далеко на юге. Слова «Гитлер», «Польша», «Англия» звучали всё чаще, но Джейкоб особо не вникал. Ему было всё равно, кто там с кем воюет. Война была чем-то далёким, как гроза за горизонтом — доносился гром, но дождя ещё не было. Джейкоб даже не представлял, как быстро эта «гроза» доберётся до него.
***
Осень сменилась зимой. Дни стали короткими, ночи — длинными и тёмными. Джейкоб почти не видел солнца: вставал затемно, возвращался затемно, только по воскресеньям, когда пекарня не работала, он выбирался на улицу и бродил по городу без цели. Иногда заходил в церкви — там было тепло и тихо, пахло ладаном и воском. Садился на скамью в дальнем углу, грелся, а затем быстро уходил. Почему-то нахождение в таких местах было ему до глубины души неприятно.
Джейкоб часто думал о прошлом. Лица матери, отца уже начинали стираться из памяти, равно как и Сингрид. Единственные яркие воспоминания были о котах, похороненных в лесу, но и они потихоньку угасали, отходя на второй план. Всё это было в прошлом, и прошлое это казалось теперь чужим, словно случилось с кем-то другим.
Весна принесла перемены. В порту стало меньше иностранных судов, зато появились военные катера. По городу поползли слухи, что немцы захватили Данию и теперь их корабли идут к норвежским берегам, а правительство ведёт какие-то тайные переговоры. Никто ничего не знал точно, но все чувствовали: надвигается что-то большое.
Джейкоб навострил ухо. Мука подорожала, и буханки уменьшились, но спрос вырос. Люди запасались впрок, боялись, что скоро ничего не будет. В пекарню выстраивались очереди, старик сбивался с ног, и Джейкобу приходилось работать до темноты.
В начале апреля в городе появились беженцы — из Дании, из северных городов, откуда-то ещё. Они рассказывали страшные вещи: о бомбёжках и расстрелах, о том, как немецкие солдаты маршируют по улицам и забирают всё, что попадается под руку. Но им не верили. Или не хотели верить. Берген жил своей жизнью, и война всё ещё казалась чем-то, что происходит с другими.
Восьмого апреля пошёл дождь. Мелкий, противный, он висел в воздухе водяной пылью, пропитывая одежду и проникая за воротник. Джейкоб как раз разносил хлеб по верхним улицам, когда увидел в гавани необычное оживление. У причалов собрались люди, указывали в море. Он подошёл ближе, стараясь протиснуться через толпу и увидеть, что же там происходит.
Вдали, у входа в фьорд, темнели силуэты кораблей. Они были чужими — не норвежскими и не торговыми, а серыми, низкими, с орудийными башнями. Корабли шли медленно, уверенно, как хищники, знающие, что добыча уже никуда не уйдёт.
Кто-то крикнул: «Это немцы!!!».
Слово повисло в воздухе, и толпа зашевелилась, загудела с новой силой. Люди начали стремительно расходиться, Джейкоб же остался стоять, глядя на чужаков. Они были ещё далеко, но уже заполняли собой весь горизонт. Он насчитал пять, шесть, семь — и сбился. Корабли шли, разрезая серую воду, и от их движения по спокойной глади расходились волны, бившиеся о причал.
Юноша развернулся и пошёл в пекарню. Корзина с хлебом стала вдруг невыносимо тяжёлой.
Ночью он не спал. Лежал на мешках, слушал, как гудит печь, и чувствовал, как в городе нарастает напряжение. Где-то далеко стреляли — одиночные выстрелы, потом очереди. Потом стало тихо. Потом снова стрельба, но ближе. Джейкоб поднялся и выглянул в узкое окно подсобки. Улица была пуста, только ветер гнал по мостовой обрывки бумаги.
Утром девятого апреля его разбудил гул.
Он вышел на улицу на рассвете. Небо было серым, низким, и по нему, захлёбываясь рёвом, шли самолёты. Их было много — десятки, может, сотни. Они летели низко, над самыми крышами, и от их грохота дрожали стёкла и будто весь воздух, заставляя внутренне содрогаться уже людей.
На улицах началась паника. Люди выбегали из домов, хватали детей, тащили узлы. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто стоял, задрав голову, и смотрел на самолёты, не в силах двинуться с места. Джейкоб прислонился к стене пекарни и смотрел вместе со всеми, лихорадочно собираясь с мыслями.
Подумать только, ещё вчера мир был обычным, а сегодня в один момент вся иллюзия мирной идиллии рассыпалась в прах! Война ворвалась в Норвегию, снося всё на своём пути.
К полудню Берген был занят. Немецкие корабли вошли в гавань, и с них, по трапам, бесконечным потоком хлынули солдаты в серо-зелёной форме, в касках, с винтовками наперевес. Они двигались чётко, без суеты, занимая порт, почту, телеграф, вокзал. Норвежские солдаты отчаянно пытались сопротивляться на окраинах — оттуда доносились выстрелы, — но к вечеру стрельба стихла. В городе установилась оккупация.
Джейкоб провёл этот день, разнося хлеб, как обычно. Активных военных действий не было, поэтому по большому счёту город продолжал свою привычную жизнь. Немцы не обращали на простых жителей почти никакого внимания, а худой парнишка с корзиной был частью пейзажа, не представляющей ни угрозы, ни интереса. Он проходил мимо патрулей, видел, как офицеры отдают команды, как солдаты выставляют посты, как на зданиях появляются флаги со свастикой. Юноша слышал их язык — резкий, гортанный, чужой, и внутри него что-то шевельнулось.
Не страх. Не гнев. Любопытство.
Он смотрел на этих людей и видел силу. Дисциплину. Порядок. Немцы пришли и взяли город за один день, без лишних слов, без долгих осад, без сантиментов. Они были по-истине сильны и не спрашивали ни у кого разрешения что-либо делать.
Впервые за долгое время Джейкоб подумал о будущем. Не о том, как выжить сегодня или где достать еду на завтра, а о том, кем он станет спустя годы, особенно учитывая последние события. Мир перевернулся, и всё прошлое стало незначительным, заменяясь новым. Во время войны рождаются новые империи, а военный хаос — это целая уйма возможностей быстро пробиться наверх, воспользовавшись моментом. Великие люди не ждут, пока им дадут, а сами берут то, что хотят.
Юноша посмотрел на свои руки. Белые, тонкие, покрытые свежими мозолями. Эти руки могли таскать хлеб, а могли — держать оружие. Всё зависело от того, чему он решит их научить.
Он начал учить немецкий.
Сначала это было просто любопытство. Джейкоб подбирал на улицах обрывки газет, которые немцы бросали где попало, и разбирал слова по буквам, а потом ему попался старый разговорник, забытый кем-то в кабаке. По ночам, при свете огарка свечи, он повторял фразы, оттачивал произношение, доводил до автоматизма, постоянно сравнивая свою речь с говором подлинных немцев — этого добра здесь было в избытке.
Язык давался ему легко. Слишком легко для человека, который до этого знал только норвежский. Джейкоб впитывал слова, как губка, запоминал грамматические конструкции, интонации, и через месяц уже мог понять, о чём говорят между собой солдаты на улице. Через два — связать несколько фраз. Через три — говорить без запинки.
Параллельно он изучал не только немецкий язык, но и самих их носителей.
Джейкоб наблюдал за немцами везде, где мог: в порту, на улицах, в кабаках, куда их пускали. Запоминал звания, имена, привычки, отмечал, кто из офицеров надменен, кто — устал от службы, кто — пьёт, а кто — тоскует по дому. Он видел их не как единую безликую массу, а как отдельных людей со слабостями и амбициями. И это знание, копившееся в его голове, было ценнее денег.
Джейкоб скоро понял, что оккупационная армия — не всемогуща. Немцы контролировали город, но не знали его. Они не знали, кто из местных сочувствует Сопротивлению, а кто готов сотрудничать. Они не знали, где спрятаны склады, кто ворует продовольствие, кто распространяет листовки. Им нужны были глаза и уши среди норвежцев, и они были готовы платить за это.
Джейкоб тайком замечал, как они вербуют информаторов. Это происходило тихо, без пафоса и лишней огласки. Кого-то запугивали, кого-то покупали, а некоторые сами приходили — из страха, ненависти к старому режиму или из жажды наживы. Немцы принимали всех, но проверяли каждого. И те, кто оказывался бесполезен, бесследно исчезали.
Джейкоб не спешил. Он знал, что подобные решения не принимаются наспех, но где-то в глубине его существа уже зрела решимость.
***
Однажды вечером юноша сидел на берегу, глядя на воду. Был конец апреля, небо наконец очистилось от туч, и солнце садилось в море, окрашивая волны в красное. Джейкоб смотрел на этот закат и вспоминал другой — там, дома, когда он сидел на камне с котом на коленях и мечтал о другой жизни.
Та жизнь кончилась. Теперь начиналась новая.
Рядом, на набережной, прохаживался немецкий патруль — двое солдат, молодые, в серо-зелёных шинелях. Они смеялись чему-то, пили из фляжки.
Джейкоб вернулся в пекарню поздно. Старик уже спал, в печи догорал огонь. Джейкоб залез на свои мешки, но не лёг, а сел, подтянув колени к груди, и окончательно принял решение.
Завтра он пойдёт к немцам.
Он не знал, к кому именно обращаться и что нужно говорить, но понимал, что должен пойти с оккупантами на контакт. По большей степени даже не ради денег и безопасности — ради того, чтобы наконец подняться над этим миром, который всегда топтал его в грязь. Немцы перевернули всё с ног на голову, устроили новый порядок, и теперь, когда всё только случилось, нужно быстренько успеть занять хорошее местечко в этом порядке.
***
Утром Джейкоб тщательно умылся ледяной водой, пригладил волосы, надел чистую рубашку и уже собрался уходить. Старик, застав его у входной двери, удивлённо поднял бровь.
— Ты куда собрался с утра пораньше, парень?
— По делам, — коротко и сухо ответил он, выходя на улицу.
Джейкоб не пошёл сразу к комендатуре, чтобы не привлекать внимания горожан, а направился к порту, где, как он заметил, часто бывали оккупанты. Там, у склада, он увидел знакомого немца — того самого, что смеялся с товарищем на набережной. Джейкоб выждал момент, когда улица опустеет, и только тогда неторопливо подошёл, остановился в нескольких шагах. Тот самый солдат обернулся, нахмурился.
— Чего тебе?
Джейкоб выпрямился, его улыбка стала шире. Он посмотрел прямо в глаза немцу и сразу же заявил:
— Мне нужно поговорить с кем-нибудь из вашего командования. У меня есть деловое предложение.
Немец переглянулся с товарищем. Тот пожал плечами и хмыкнул. Оба внимательно посмотрели на Джейкоба — худого, затасканного, с уставшим лицом, на котором застыло выражение спокойной решимости, и их лица исказились насмешливым выражением.
— Деловое предложение? — усмехнулся он. — И что же ты можешь предложить нам, юноша?
— Об этом я буду говорить только с вашим командиром, — твёрдо отрезал Джейкоб и выпрямился ещё сильнее, расправив плечи.
Немец смотрел на него долго, изучая, как смотрят на диковинку, но потом всё же медленно кивнул.
— Хорошо. Идём со мной.