!!! ВНИМАНИЕ, ДАННОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Джейкоб бежал.
Не бежал даже — летел, рассекая промозглый воздух, который обжигал лёгкие и забивался в горло. Сапоги скользили по мокрым булыжникам, но он не замедлялся, не давал себе передышки, потому что знал: если опоздает хотя бы на минуту, Ларса Хансена уже не будет. Его повесят на центральной площади, как и обещали, и тогда все усилия пойдут прахом.
Улицы Бергена в это раннее утро были почти пусты. Редкие прохожие втягивали головы в воротники и спешили по своим делам, стараясь не встречаться взглядом с патрулями. Джейкоб не смотрел по сторонам. Он знал этот маршрут наизусть — от штаба до ратушной площади можно было добраться двумя путями, и он выбрал тот, что короче, пусть и грязнее. Узкий переулок между двумя рядами покосившихся деревянных домов, потом через арку старинного склада, потом снова на улицу, вниз по склону, к морю.
Он уже слышал их. Тяжёлый, размеренный топот сапог по камню, звон металла, приглушённые голоса. Немецкий конвой двигался медленно, потому что арестованный едва переставлял ноги. Джейкоб завернул за угол и увидел их — четверо солдат вермахта в серо-зелёных шинелях, с винтовками наперевес, и между ними, с руками, стянутыми за спиной грубой верёвкой, — Ларс Хансен.
Он выглядел ужасно. Лицо — сплошной кровоподтёк, левый глаз заплыл, губы разбиты и распухли. Рубаха, ещё вчера бывшая более-менее целой, теперь висела лохмотьями, обнажая исполосованную багровыми рубцами спину. Мужчина шёл, спотыкаясь, но не падал — что-то внутри него, какая-то последняя искра упрямства, не позволяла ему рухнуть на колени перед палачами. Его медовые глаза сейчас были мутными от боли и страха, но в них ещё теплилось сознание.
Джейкоб перевёл дыхание, поправил пальто и вышел на середину улицы, преграждая конвою путь.
Солдаты остановились. Унтер-офицер поднял руку, приказывая остальным замедлиться, и смерил Джейкоба холодным, оценивающим взглядом.
— Что надо? — бросил он резко, и в его голосе слышалось раздражение.
Джейкоб улыбнулся. Не той широкой, обаятельной улыбкой, которой он обычно очаровывал людей, а сдержанной, деловой полуулыбкой человека, у которого есть полномочия. Он достал из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо лист бумаги с печатью Sicherheitsdienst и протянул его унтер-офицеру.
— Приказ от оберштурмбаннфюрера Эриха Фогеля о смене приговора, — произнёс он на чистом немецком, без малейшего норвежского акцента. — Заключённый Ларс Хансен передаётся под мою ответственность. Документ подлинный, можете убедиться в этом в штабе.
Унтер-офицер взял бумагу, развернул, пробежал глазами. Его лицо не изменилось — оставалось таким же бесстрастным и подозрительным, — но Джейкоб заметил, как напряглись его плечи, как он чуть крепче сжал бумагу. Приказ и правда был подлинным, Джейкоб потратил почти час, чтобы вырвать у Фогеля эту подпись, и теперь, глядя на печать, он в очередной раз убедился: оно того стоило.
Фогель не хотел соглашаться. Он сидел в своём кресле, сцепив пальцы на животе, и слушал Джейкоба с той самой снисходительной улыбкой, от которой сводило скулы. «Зачем тебе этот норвежец, Эрик? У тебя хватает работы, зачем тебе ещё эта обуза?» — спрашивал он, растягивая слова. Джейкоб отвечал ровно, спокойно, аргумент за аргументом: Хансен — не просто партизан, а бывший работник порта с обширными связями; его можно использовать, из него можно вытянуть информацию, которую не получить никакими допросами. Он говорил о пользе, о ресурсах, о холодном расчёте, и в конце концов Фогель сдался.
«Хорошо, Эрик. Я отдам его тебе, но помни: Ларс — теперь твоя ответственность. Если он хоть чем-то провинится — отвечать будешь ты».
Унтер-офицер сложил бумагу, вернул её Джейкобу и коротко кивнул. Без лишних слов он махнул рукой солдатам, и те, повинуясь приказу, отступили от Ларса. Один из них грубо толкнул арестованного в спину, и Ларс, не удержавшись на ногах, повалился вперёд — прямо в руки Джейкоба.
Джейкоб подхватил его. Ларс был тяжелее, чем казался, — жилистый, натруженный, — и от него разило потом и кровью так, что нос начинал чесаться. Он поднял голову, и его медовые глаза, ещё затуманенные болью, встретились с глазами Джейкоба.
— Ты... — прошептал Ларс, и в его голосе не было ни облегчения, ни радости, только изумление, смешанное с недоверием. — Кто ты?..
— Пойдём, — коротко бросил Джейкоб, не отвечая на вопрос. Он перекинул руку Ларса через своё плечо и повёл его прочь от конвоя, прочь от площади, туда, где узкие улочки скрывали от чужих глаз.
Солдаты смотрели им вслед. Унтер-офицер сплюнул на мостовую, но ничего не сказал. Приказ есть приказ.
***
Они шли молча. Ларс едва переставлял ноги, и каждый шаг, казалось, отдавался в его избитом теле новой вспышкой боли, но он не жаловался. Только иногда тихо, сквозь зубы, шипел, когда нога попадала в выбоину.
Квартира на Кальфарете, которую выделил ему Фогель, была пуста — Джейкоб давно перебрался в другое место, но сохранил этот адрес для особых случаев. Он усадил Ларса на стул, зажёг лампу, достал из шкафа аптечку и, не говоря ни слова, принялся обрабатывать его раны. Йод жёг разбитые губы, и Ларс дёргался, но терпел. Он смотрел на Джейкоба так, как смотрят на божество — со страхом и благоговением одновременно.
— Кто ты?.. — наконец выдавил он, когда Джейкоб закончил перевязку и сел напротив, вытирая руки о тряпку. — Почему ты спас меня?..
Джейкоб поднял на него глаза.
— Считай это подарком судьбы, — ответил он спокойно.
Ларс опустил голову. Его руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали.
— Я обязан тебе жизнью... — прошептал он.
— Да, — согласился Джейкоб и усмехнулся. — Но не переживай, в долгу точно не останешься.
Молодой человек поднялся, подошёл к окну и отодвинул штору. Улица внизу была пуста.
— Отдохни сегодня, завтра обо всём поговорим.
***
Следующие полтора года слились для Джейкоба в бесконечную череду дней, похожих один на другой, как волны прибоя. Он вставал затемно, уходил из квартиры и возвращался поздней ночью, а иногда не возвращался вовсе — спал на складах, в подсобках, на скамейках в порту, где его никто не мог найти. Он работал.
Работа эта была разной. Иногда — простой, как разгрузка ящиков с консервами, которые немцы конфисковывали у норвежских рыбаков и отправляли в Германию, иногда — сложной, как слежка за человеком, который подозревался в связях с подпольем, а иногда и опасной, как передача информации Сопротивлению через третьи руки, так, чтобы ни одна ниточка не вела обратно к нему.
Ларс стал его тенью.
Он всегда был рядом — на расстоянии шага, молчаливый, исполнительный, готовый броситься выполнять любое поручение. Он носил записки, стоял на стреме, отвлекал патрули, если нужно было проскользнуть куда-то незамеченным. Он знал порт лучше, чем кто-либо, потому что вырос здесь, и каждый уголок был ему знаком с детства. Ларс знал, кто из грузчиков пьёт, кто ворует, кто ненавидит немцев до зубовного скрежета, а кто готов продать родную мать за пачку сигарет. Он знал всех — и это знание, переданное Джейкобу, стало очень важным оружием.
Джейкоб использовал его безжалостно.
Он не говорил Ларсу, что именно планирует, не объяснял своих решений и не делился сомнениями. Он просто отдавал приказы — коротко, чётко, без лишних слов, — и Ларс выполнял их. Он не спрашивал «зачем?» и «почему?», потому что знал: если Джейкоб сочтёт нужным, он сам скажет, а если не скажет — значит, не нужно знать.
Иногда, по вечерам, когда они сидели в какой-нибудь глухой подсобке и делили ужин, Джейкоб позволял себе расслабиться. Не сильно. Ровно настолько, чтобы сбросить маску на пару минут. Он говорил о вещах, о которых не говорил ни с кем: о своём детстве, о матери, которая его не любила, о котах, которых убили, о чувстве пустоты, которое никуда не уходит, сколько бы денег и власти он ни накопил.
Ларс слушал. Он не перебивал, не сочувствовал, не пытался утешить. Он просто слушал, и в его молчании было что-то, что Джейкоб находил почти... успокаивающим. Как будто он мог сбросить на Ларса часть того груза, который тащил на себе все эти годы.
Но он не доверял ему. Ни на мгновение.
Ларс был слабым. Джейкоб видел это с первого дня — в том, как он сжимался, когда рядом проходил немецкий патруль, как опускал глаза при разговоре с офицером, как дрожали его руки, когда он передавал Джейкобу очередную записку. Он был сломленным человеком, и его преданность Джейкобу была не преданностью равного, а преданностью спасённого пса, который лижет руку хозяина не из любви, а из страха снова оказаться на улице.
Джейкоб знал это и нагло использовал.
Он называл Ларса «хорошим мальчиком», похлопывал по плечу, давал еду, иногда — мелкие деньги, отыгрывался по полной после унижений Фогеля. Он культивировал в Ларсе рабскую благодарность, смешанную с животным страхом, проверяя границы покорности. Даже рассказывал ему вещи, которые не должен был рассказывать, — о своей двойной игре, о презрении к немцам и партизанам, о том, что все они, и те и другие, — просто пешки на его доске. Он говорил это не потому, что доверял Ларсу, а потому, что ему нужно было выговориться, излить куда-то ту чёрную желчь, которая накапливалась в нём день за днём. Ларс был идеальным сосудом для этого — он не мог ответить, не мог осудить, не мог ничего изменить. Он просто молчал и кивал.
Но всему есть предел.
***
Весна пришла в Берген поздно, но всё же пришла. Снег сошёл, деревья покрылись первой, робкой зеленью, и даже воздух, казалось, стал чище. Джейкоб шёл по улице, насвистывая что-то себе под нос, и чувствовал, как внутри всё поёт от чувства собственной значимости.
Немцы доверяли ему всё больше, а Сопротивление, ничего не подозревая, получало от него ровно столько информации, сколько было нужно, чтобы оставаться в игре, но не представлять серьёзной угрозы захватчикам. И даже Ларс — вечно дрожащий, вечно испуганный Ларс — полностью оправился от пережитого и наконец начал работать так, как надо.
Молодой человек шёл к месту встречи — глухому переулку за рыбным рынком, где они обычно обменивались информацией с Ларсом. Тот уже ждал, переминаясь с ноги на ногу. Он держал руки в карманах и смотрел на приближающуюся фигуру своего «спасителя».
— Ну? — коротко спросил Джейкоб.
Ларс заговорил быстро, торопливо, словно боялся, что если он замолчит, то не сможет начать снова. Он говорил о порте, о новых грузах, о людях, которые приходили и уходили, о разговорах, которые он слышал в пивной, о слухах. Он говорил, говорил, говорил, и Джейкоб внимательно слушал, не перебивая, впитывая каждое слово.
— Хороший мальчик, — произнёс Джейкоб, когда Ларс закончил. Он похлопал его по плечу. — Продолжай в том же духе. Через два дня жду тебя здесь же.
Он развернулся и сделал шаг, чтобы уйти, но Ларс вдруг окликнул его. Джейкоб остановился и обернулся.
— Что? — спросил он тихо.
— Джейкоб... — Ларс сглотнул, его горло дёрнулось. — Я слышал, как один старик в баре около порта говорил партизанам, что видел тебя около фашисткого штаба, мило беседующим с немцами. Ты уверен, что нас не раскроют?..
Джейкоб смотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом, а потом тихонько засмеялся и покачал головой, словно взрослый, услышавший глупость, которую сморозил малый ребёнок.
— Ох, дружище, — произнёс он, и в его голосе прозвучала укоризненная, почти нежная нота. — Ты правда думаешь, что кто-то станет слушать какого-то старого хрыча без доказательств? Партизаны меня уважают. Я им помогаю, и они это ценят. Но даже если этот старик начнёт сеять смуту... — он пожал плечами, и его улыбка стала чуть шире, чуть острее, — то он совершенно случайно окажется в немецком лагере. Так что не переживай, твоя шкурка будет в полном порядке. Обещаю.
Он протянул руку и потрепал Ларса по щеке, как треплют ребёнка.
И неожиданно Ларс сорвался.
Мужчина отшатнулся, отбросил его руку — грубо, резко, с такой силой, что Джейкоб на мгновение опешил. Лицо Ларса исказилось, и в его медовых глазах, которые столько лет были затуманены страхом, вспыхнула вдруг ярость — настоящая, жгучая, отчаянная.
— Слушай, — прошипел он, и его голос дрожал, но уже не от страха,— может, я и обязан тебе жизнью, но я тебе не питомец!
Джейкоб секунду удивлённо смотрел на него , а потом снова засмеялся — тихо, гортанно и сдавленно. На этот раз в нём слышалась неприкрытая насмешка.
— Продолжай убеждать себя в этом, дружок!
Он снова развернулся, чтобы уйти, как вдруг Ларс крикнул ему в спину:
— Не слишком ли много ты болтаешь для того, кто сам на поводке?!
Джейкоб замер.
Он остановился так резко, словно врезался в невидимую стену. Его плечи напряглись, пальцы медленно сжались в кулаки. Он стоял неподвижно несколько секунд — долгих, тягучих секунд, в течение которых Ларс, казалось, услышал, как бьётся его собственное сердце.
Джейкоб медленно обернулся.
Улыбка. На его лице была всё та же улыбка — но теперь она была не мягкой и не ласковой. Она была хищной. Это был оскал.
— Оу... — произнёс Джейкоб, растягивая звук. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько подавляемой ярости, что воздух вокруг, казалось, загустел. — Что ты сказал?
Ларс отступил на шаг, потом ещё на один. Его лицо мгновенно побелело, вся краска схлынула с щёк, и ярость, горевшая в глазах секунду назад, сменилась паникой.
— Н-ничего... — выдохнул он.
Джейкоб сделал шаг вперёд, Ларс — ещё один назад. Его спина ударилась о стену дома. Отступать было больше некуда.
— Нет-нет-нет, — произнёс Джейкоб, и его улыбка стала шире, обнажая ровные зубы. — Ты сказал очень чётко. Повтори.
— Я не буду... — Ларс попытался проскользнуть в сторону, но Джейкоб был быстрее. Он схватил его за воротник рубахи и рванул на себя, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.
— Ты считаешь, — прошипел Джейкоб, и его голос сорвался на рык, — что я на поводке у Фогеля?!
Ларс попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только мотал головой — быстро, отчаянно, как зверь, попавший в капкан.
— Что ж, — продолжил Джейкоб, и в его голосе появилась странная, почти безумная нотка. — Ты в чём-то прав. Этот фашистский ублюдок и правда думает, что я его питомец. Верный пёсик. Хороший мальчик. Благодарный протеже, чья судьба зависит от его расположения, ха!
Он на секунду замолчал, и его глаза — холодные, серые, с жёлтыми прожилками — вспыхнули с новой силой. В них не было ничего человеческого.
— Но знаешь, чем мы отличаемся с тобой, Ларс?
Джейкоб не дал ему ответить. Его рука метнулась вперёд, и пальцы сомкнулись на горле Ларса. Он прижал мужчину к стене — сильно, так, что доски заскрипели, — и Ларс захрипел, хватая ртом воздух, который больше не поступал в лёгкие.
— Ты обязан мне жизнью, — произнёс Джейкоб, и его голос был спокоен, почти ласков,— а я подчиняюсь Фогелю добровольно. Я сам позволяю ему потакать мной, пока это выгодно. А ты... ты — просто сломанная игрушка, которую я подобрал на улице из жалости. И если я ещё хоть раз услышу что-то подобное...
Он сжал горло Ларса сильнее. Тот захрипел, его лицо стало багровым, глаза полезли из орбит, руки беспомощно скреблись о стену.
— ...я лично выпотрошу тебя, — закончил Джейкоб, и его улыбка стала откровенно безумной, — и подвешу на главной площади, где ты и должен был сдохнуть. Ты понял меня?
Ларс кивнул. Вернее, попытался кивнуть — то, что он сделал, было скорее судорожным дёрганьем головы, но Джейкобу этого хватило. Он разжал пальцы.
Ларс рухнул на землю, как мешок с мукой. Он упал на колени, согнулся пополам, хватая ртом воздух, и его вырвало — жёлчью, водой, чем-то ещё, что осталось в пустом желудке. Он кашлял, задыхался, по его лицу текли слёзы — не от боли, а от унижения, от ужаса, от осознания того, насколько близко он снова подошёл к смерти.
Джейкоб смотрел на него сверху вниз. Его улыбка вернулась к прежней, мягкой, почти ангельской форме. Он поправил пальто, одёрнул рукава и произнёс — спокойно, буднично, словно ничего не произошло:
— Вот и славно. Буду ждать через два дня.
Он развернулся и пошёл прочь.
Ларс остался лежать на земле, содрогаясь от рыданий. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре — высокой, статной, с платиновыми волосами, которые так красиво блестели в свете уличного фонаря, — и не мог унять дрожь.
Джейкоб не обернулся.
Он шёл по улице, и его шаги были ровными, спокойными, уверенными. Молодой человек думал о Фогеле, о его снисходительной улыбке, о его «хороший мальчик, Эрик», и внутри него медленно, но верно росло то самое чувство — тёмное, горячее, сладкое. Чувство власти.
Фогель ещё узнает. Все они ещё узнают. Каждый, кто когда-либо смотрел на него сверху вниз, кто считал его игрушкой, кто думал, что может держать его на поводке, — все они ещё узнают, кто такой Джейкоб Бёрг на самом деле.
Он улыбнулся — широко, искренне, по-настоящему — и скрылся за поворотом.