!!! ВНИМАНИЕ, ДАННАЯ НОВЕЛЛА НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ПОЛНОСТЬЮ ДОСТОВЕРНУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ТОЧНОСТЬ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ОШИБКИ, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ !!!
Джейкобу шёл двенадцатый год. Осень в этом году выдалась ранней и промозглой — ещё в конце августа с неба начали лить ледяные дожди, а ветер завывал так, что по ночам невозможно было уснуть. Серая пелена затянула небо на недели, и казалось, что сам океан стал темнее, опаснее и злее. Но Джейкобу было не до погоды.
В нём самом происходили перемены, которые он не до конца понимал, но остро чувствовал. Что-то менялось в его теле, в его лице, в том, как на него смотрели люди. Девочки в школе — те самые, что раньше в упор не замечали его, — теперь вдруг начали перешёптываться, когда он проходил мимо. Их взгляды были скользкими, быстрыми, но Джейкоб научился их ловить. Он замечал всё.
Однажды на перемене Сингрид Руд, та самая «лисичка», что со своей сестрой всегда была центром всеобщего внимания, остановила его прямо у крыльца.
— Джейкоб, — тихо позвала она, и в её голосе было что-то новое, чего Джейкоб раньше не слышал.
Мальчик обернулся. Сингрид стояла одна, её подруги внимательно наблюдали за происходящим со стороны. Её рыжие волосы горели даже в пасмурный день, а карие глаза смотрели на него с откровенным любопытством и... смущением?
— Чего тебе? — спросил Джейкоб ровно. Он не любил, когда его окликали, — обычно это заканчивалось насмешками.
— Ничего, — Сингрид повела плечом. — Я просто хотела... Хотела... Э...
— Что хотела? — мальчик слегка нахмурился.
— Ну... — она замялась, подбирая слова, — я хотела сказать, что... У тебя очень красивое лицо! — К своему изумлению, мальчик заметил, что щёки девочки покраснели, а глаза забегали. Казалось, будто Сингрид еле сдерживалась, чтобы не закрыть лицо руками и убежать.
Девочки за её спиной захихикали.
— Э... Спасибо.
Озадаченный, Джейкоб быстро развернулся и ушёл, чувствуя на спине их взгляды. Внутри что-то ёкнуло — непривычное, странное. «Красивое лицо». Мальчик никогда не думал о себе в таком ключе. Для него его внешность всегда была проклятием, причиной насмешек, доказательством его «инаковости». Но Сингрид сказала свой комплимент не со злом. Она сказала это... с искренним восхищением.
В тот вечер, вернувшись домой и закончив с бесконечной чисткой рыбы (теперь Марта была ещё более требовательной и проверяла каждую тушку, чтобы он не «халтурил») и уроками, Джейкоб улучил момент, когда родители уже уснули. Он тихо поднялся с лежанки и подошёл к маленькому закопчённому зеркалу с трещиной у нижнего края, стоящему в углу сарая. Его много лет назад отдали матери соседи, переехавшие в Осло. Поверхность была мутной, в потёках, но разглядеть себя всё же можно было.
Джейкоб смотрел на своё отражение долго, пристально, как никогда раньше. Мальчик изучал каждую черту — высокие скулы, которые начинали проявляться всё сильнее с возрастом, острый подбородок, прямой нос. Его платиновые волосы отросли и падали на лоб, и он машинально откинул их назад. Глаза — светло-серые, почти прозрачные, с теми самыми жёлтыми прожилками у нижнего края радужки — смотрели на него холодно и оценивающе.
«Красивое лицо», — повторил Джейкоб про себя слова Сингрид.
Он попробовал улыбнуться, вспомнив, как фрекен Ларсен хвалила его улыбку. На этот раз она вышла кривой, неестественной — уголки губ дрожали, а глаза оставались напряжёнными. Джейкоб нахмурился. Мальчик видел, как улыбаются другие — легко, непринуждённо, искренне. Все окружающие тянулись к таким людям. Но его улыбка всегда была либо натянутой, либо быстрой — такое отторгает. С того вечера у Джейкоба появилась новая цель.
Каждый раз, когда он оставался один — а это случалось достаточно часто, потому что Марта работала у соседей, а Эйлейв с утра уходил в море, — мальчик подходил к зеркалу и тренировался. Джейкоб улыбался себе, пробовал разные варианты: широкую улыбку, сдержанную, чуть насмешливую, тёплую, как у святых на церковных фресках (он видел такие однажды в городе), и холодную, как у людей, занимающих какие-то должности.
Настоящая, искренняя улыбка меняет всё лицо, заставляет глаза сиять, а морщинки — собираться в их уголках. Джейкоб хотел научиться вызывать её по заказу, чтобы его улыбка выглядела настоящей, даже когда внутри пусто.
Помимо этого мальчик начал тренировать осанку — стоял у стены часами, выпрямив спину, прижимаясь к ней затылком, лопатками и пятками, как он вычитал в одной книге об аристократических манерах. Джейкоб учился ходить плавно, без лишних телодвижений, не горбясь, как отец, и не семеня, как мать. Он хотел двигаться, как те самые правители из книг, — уверенно, грациозно, словно владея всем миром.
Джейкоб начал следить за чистотой. В сарае Бёргов вода была роскошью — её носили из колодца за два квартала и грели на очаге по каплям. Но Джейкоб находил способ мыться хотя бы раз в неделю, даже если для этого приходилось идти к океану и обливаться ледяной водой. Он стирал свою единственную приличную рубашку сам, прямо в океанской воде, на камнях у берега, и сушил её на ветру, а потом гладил горячим утюгом, который брал у фрекен Ларсен (с ней у Джейкоба к тому времени уже была крепкая дружба, и женщина часто помогала ему не только в учёбе).
Марта заметила перемены не сразу, но когда заметила — не смолчала.
— Ты чего это, Джейкоб? — спросила она с усмешкой однажды вечером, когда мальчик, закончив с рыбой, тщательно вымыл руки с золой и водой, вытер их о чистую тряпицу (которую сам же и постирал) и поправил воротник рубашки перед выходом на улицу. — Девок, что ли, решил охмурять?
Джейкоб не ответил.
— Погляди на него, Эйлейв! — продолжала Марта, обращаясь к мужу, который сидел на лавке и отдыхал. — Ишь, вырядился! Рубашку отутюжил, волосёнки прилизал. Не хватает только зеркальца в руки да пудру на щёки. Прямо фрекен Бёрг!
Эйлейв поднял глаза, посмотрел на сына, потом на жену, но ничего не сказал. Он давно научился молчать, когда Марта начинала свои игрища. Это было безопаснее для нервов.
— Я просто мою руки, мама, — тихо сказал Джейкоб.
— Руки он моет! — фыркнула Марта. — Руки надо мыть, когда рыбу чистишь, это правильно. Но ты у зеркала почти всё время крутишься! Думаешь, я не замечаю?
Она подошла к нему ближе и бесцеремонно провела грубой, мозолистой рукой по его волосам, взлохматив их.
— И что ты вообще там рассматриваешь? Кожа бледная, как у покойника, волосы белые, как у старика, глаза какие-то жёлтые, как у кота. Другие мальчишки в твоём возрасте уже рыбу промышляют, деньги в дом несут, а ты — красавчик, всё время прихорашиваешься, книжки читаешь да от дел отлыниваешь.
Джейкоб молчал. Мальчик стоял ровно, не опуская головы, и смотрел на мать своими светлыми глазами. Внутри поднималась волна — не гнева, нет, гнев он научился подавлять, — а жгучей брезгливости и даже презрения. Он смотрел на её грубое лицо, на её длинные некрасивые руки, на спутанные рыжие волосы, на грязный передник и думал: «Я хотя бы выгляжу как человек».
— Ну чего вылупился? — Марта не выдержала его взгляда. Что-то в этих глазах заставляло её чувствовать себя неуютно, хотя она никогда бы в этом не призналась. — Как с тобой по-другому? Спустись с небес на землю наконец, ты уже не маленький. Как ты жить без нас с отцом будешь? Никакая книга и красота не спасёт тебя от голода, если ты ничего не умеешь. Понимаешь?
Джейкоб просто кивнул и вышел. На улице он глубоко вздохнул и направился к старому сараю, где его ждали коты. Рыжий, уже постаревший, но всё ещё боевой, встретил его у порога, потёрся о ноги. Мальчик сел на камень и погладил его по спине, чувствуя под пальцами тёплую шерсть, и сказал тихо, почти шёпотом:
— Она не понимает меня. Никто не понимает. Почему меня никто не понимает?..
Кот не ответил.
***
Ноябрь принёс первые заморозки. По ночам лужи покрывались тонкой коркой льда, а по утрам редкая трава серебрилась инеем. Джейкобу приходилось вставать затемно, чтобы успеть наколоть дров, принести воды и только потом бежать в школу, часто — не позавтракав, потому что еды в доме было в обрез.
Эйлейв с каждым днём возвращался с моря всё более мрачным. Рыба ушла далеко от берега, и даже опытные рыбаки едва сводили концы с концами, а ему, с его старой лодкой и изношенными сетями, и вовсе не везло. Марта экономила на всём, даже на коптилке — теперь они зажигали её только на пару часов вечером, а остальное время сидели в темноте.
— Надо что-то решать, — сказала Марта однажды мужу, когда Джейкоб уже лёг спать. — Так нельзя больше. Мы с голоду подохнем, если ничего не изменится.
— И что ты предлагаешь? — глухо спросил Эйлейв. Его голос звучал устало, безжизненно.
— Время тяжкое, Эйлейв, — голос Марты стал тише, но от этого не менее резким. — Если мы хотим выжить... Мы должны избавиться от лишнего рта.
Мальчик лежал на своей лежанке, притворяясь спящим, но каждое слово врезалось в его сознание, как гвоздь в доску.
Эйлейв аж поперхнулся.
— Ты что такое говоришь, женщина?! — возмущённо прошипел он.
— Я серьёзно! — Марта зашипела в ответ, как разозлённая кошка. — Ты посмотри на него! Двенадцать лет, а толку — как от козла молока. Не работает, не помогает по-настоящему, а ест — за троих. Скоро зима, кормить его будет нечем, а в соседнем городе есть приют для сирот. Говорят, там кормят, одевают, учат. И ему польза, и нам легче.
У Джейкоба перехватило дыхание. Он замер, боясь пошевелиться, боясь даже дышать слишком громко. Внутри всё оборвалось, ухнуло куда-то в холодную пустоту.
«Приют? .. Она хочет отдать меня в приют?!»
— Он не сирота, — возразил Эйлейв. — У него есть родители.
— И что? Сирота он или нет — какая разница? Примут, если договориться. Я слышала, там не слишком строго с бумагами. Скажу, что муж погиб в море, а я одна не могу прокормить нас двоих. Возьмут, никуда не денутся.
— Марта, это грех.
— Грех? — она почти рассмеялась. — А что, не грех, когда ребёнок с голоду пухнет? Ему там будет лучше, чем здесь. И нам — легче. Думай головой, Эйлейв. Мы и себя-то прокормить не можем, а тут ещё этот...
Она говорила о сыне словно о вещи, о ненужном хламе, который наконец пора выбросить, оправдывая всё «заботой». Джейкоб лежал неподвижно, но внутри что-то происходило. Что-то, что он не мог контролировать. Не гнев, не страх, не обида — что-то другое, более глубокое. Словно в груди открылась чёрная дыра, и всё тёплое, что там ещё оставалось, медленно, неумолимо всасывалось в неё, исчезало, оставляя после себя только пустоту.
«Она не просто не любит меня. Она хочет избавиться от меня. Как от больной кошки, которую топят в реке».
Эйлейв молчал долго. Потом наконец ответил:
— Неправильно это. Рыба вернётся к берегу весной и...
— Только весной! А что мы будем есть до весны? Воздух? Снег? Ты посмотри на свои сети, они в дырах! Ты посмотри на этот сарай, того и гляди развалится! Нам нужно каждую крошку беречь, а Джейкоб — транжира!
— Он учится, — вступился за сына Эйлейв. — Фрекен Ларсен говорит, он способный. Может, выйдет в люди...
— А кто его кормить будет, пока он «выходит в люди»? Мы? У нас нет на это денег, Эйлейв. Нет! Пора смотреть правде в глаза. Он нам не сын. Никогда не был.
Повисла тишина. Джейкоб лежал, не открывая глаз, и чувствовал, как пустота внутри растёт всё больше, заполняет его изнутри, вытесняя всё остальное. «Не сын. Никогда не был».
Мальчик вспомнил слова Агнет на рынке: «Прямо как тот финн, что приезжал сюда...». Вспомнил, как мать побледнела тогда, как сжала его руку до боли. Вспомнил косые взгляды соседей, шёпот за спиной, насмешки.
Джейкоб открыл глаза. В темноте сарая ничего не было видно, но он знал, где дверь. Мальчик знал каждую доску, каждую щель этого убогого места. Тихо, бесшумно, как кот, он сполз с лежанки, нащупал босыми ногами холодный земляной пол и начал двигаться к выходу.
— Джейкоб? Ты куда? — вдруг раздался голос отца, словно он почувствовал его движение.
Джейкоб на секунду замер, а затем со всей быстротой, на какую только был способен, рванул из дома. Холодный ветер ударил в лицо, обжёг щёки, заставил задрожать, но мальчик бежал что есть силы.
— Джейкоб! Джейкоб, стой! — хотел было ринуться за сыном Эйлейв, но Марта остановила его, схватив за предплечье.
— Пусть уходит! Может, одумается наконец.
И Джейкоб бежал. Босиком по замёрзшей земле, в одной рубашке и штанах, в которых спал. Он бежал к океану, потому что больше бежать было некуда.
Мальчик добежал до берега, упал на колени в холодный песок и почувствовал, как глаза начало странно щипать. Океан шумел в темноте — огромный, чёрный, равнодушный. Луна скрылась за тучами, и вокруг царил мрак.
Джейкоб смотрел на воду и не чувствовал холода. Он не чувствовал вообще ничего. Внутри была только пустота — огромная, ледяная, бездонная, прямо как Атлантический океан. Женщина, которая родила его, выкормила, вырастила, — теперь готова была выбросить, как ненужную вещь.
Джейкоб сидел на берегу неизвестно сколько. Минуты? Часы? Он не знал. Мальчик просто сидел и смотрел в темноту, а внутри него что-то замерзало. Не тело — душа. Он чувствовал, как она становится твёрдой, как лёд, как отмирают в ней последние ростки чего-то тёплого, детского, наивного. Джейкоб вспомнил Рыжего с Маткой, которые не отвергали его, даже когда он приходил с пустыми руками. Коты были ему роднее кровных (или всё-таки нет?) родителей.
Он поднялся. Ноги онемели и не слушались, но мальчик заставил себя идти. Не к дому — он не мог сейчас вернуться туда, — а к старому сараю для снастей, где жили его коты.
Они встретили Джейкоба у порога. Рыжий ткнулся носом в его холодную ладонь и заурчал, словно спрашивая: «Что с тобой, двуногий? Почему ты пришёл так поздно?». Матка тёрлась о его ноги, а котята выглядывали из темноты любопытными глазами.
Мальчик опустился на пол, и коты облепили его со всех сторон, согревая своим теплом. Он обнял Матку, прижал к груди и прошептал в её ухо:
— Ничего. Я справлюсь. У меня есть вы, и больше мне никто не нужен.
Джейкоб не плакал. Слёзы не шли — они замёрзли где-то внутри, превратились в льдинки, которые будут колоть его сердце ещё много лет. Вместо слёз в нём росла холодная, спокойная решимость. Он что-то понял этой ночью. Что-то важное, то, что определит всю его дальнейшую жизнь.
Мальчик заснул в обнимку с Маткой, и ему снились странные сны. В этих снах Джейкоб был взрослым, он жил в красивом доме, на нём была дорогая одежда, а люди вокруг улыбались ему и смотрели так, будто он ангел, сошедший с небес. Он был один, но это одиночество не пугало его. Наоборот — оно давало силу и независимость.
***
Утром Джейкоб не вернулся в родительский дом. Вместо этого мальчик пришёл в школу раньше обычного, чтобы никто из одноклассников случайно не увидел его. Фрекен Ларсен уже была в классе и что-то писала на доске.
— Джейкоб? — удивилась она. — Ты так рано. Что-то случилось? И почему ты без формы и принадлежностей?
— Прошу прощения, фрекен Ларсен, — ответил мальчик, смущённо улыбнувшись. — Всё хорошо. Я просто хотел предупредить вас, что не смогу сегодня быть на занятиях.
Учительница внимательно посмотрела на него. Что-то в Джейкобе изменилось — она не могла понять, что именно, но почувствовала. Что-то ушло из него, что-то детское, беззащитное, и на его месте появилось нечто другое — более взрослое, твёрдое.
— Хорошо, Джейкоб, — мягко сказала она. — А что случилось?
— Не переживайте, ничего такого. Просто небольшие семейные трудности, — постарался как можно беззаботнее ответить Джейкоб и улыбнулся, хотя улыбка вышла натянутой.
Фрекен Ларсен заметила это и насторожилась.
— Какой-то бледный ты... Точно всё хорошо?
— Конечно, не переживайте! — мальчик попытался расслабить мышцы лица, и его улыбка стала выглядеть чуть более естественной. — Ну ладно, я пойду. Обещаю, что завтра буду на занятиях как штык! До завтра!
После этих слов Джейкоб поспешно ретировался, пока учительница не стала донимать его расспросами ещё сильнее. Уж совсем мальчику не хотелось, чтобы она узнала, что родная мать хочет выкинуть его, как надоевшего котёнка.
Но тут была и другая серьёзная проблема... Где ему теперь жить?