Прижавшись спиной к шерстистой коре старого вяза, Нань Цзяоцзяо изо всех сил старалась унять дыхание. Нефритовая подвеска на ладони раскалилась добела, словно только что извлеченный из горна кусок железа, и сжимать кулак было невыносимо больно.
Вполголоса пересказав недавнюю фразу системы: «Она ждала меня двести лет», – она уставилась на прилипший к коже обломок: ─ Тун-гэ, давай договоримся, можешь отвязать её? Отдам тебе тридцатилетние орденские рисовые хлопья. –
─ Не могу. –
─ Пятидесятилетние? –
─ Хоть всю заднюю гору Юньинь мне продай – толку ноль. –
Не желая сдаваться, Нань Цзяоцзяо попыталась подковырнуть подвеску свободными пальцами. Ногти скользили по гладкому камню, словно по телу живого вьюна, и чем сильнее она старалась, тем крепче та липла к коже. Попытка пустить в ход духовную силу закончилась тем, что нефрит просто проглотил её всплеск, будто выпил ложку молока.
─ Эта штука еще и духовную энергию жрет? –
─ Твою жизнь она жрет, а духовная энергия так, добавка к обеду, ─ без сил отозвался Тун-гэ. ─ Перестань барахтаться. Она пустила корни в твоей ладони, даже если руку отрубишь – вырастет из костного мозга заново. –
─ Что за жуткие сравнения! –
─ Правдивые. Некрасивые, но правдивые. –
Она скривилась, но закончить ругань не успела: подвеска на ладони вдруг дернулась, точно забившееся живое сердце.
Затаив дыхание на полуслове, Нань Цзяоцзяо опустила взгляд. Вырезанный на камне иероглиф «Цзяо» вспыхивал и затухал, пропуская сквозь пальцы багровый свет. Только она собралась спросить, кто из них двоих сошел с ума – она или система, как последовал второй удар, а за ним третий и четвертый, зачастившие с ритмом падающих на бумагу дождевых капель.
Неведомая сила сорвала её с места под вязом.
Всё произошло слишком быстро, чтобы успеть испугаться. Не поднимаясь на ноги, она неслась вперед, скользя коленями и спиной по траве, а лицо залепило влажной землей вперемешку с цветочными лепестками. Хотелось закричать, но встречный ветер забивал горло, и глаза застилали слезы. Ладони отчаянно цеплялись за землю, намертво забиваясь травой, а подушечки пальцев саднило так, будто их искололи иголками.
─ Тун-гэ! –
─ Не кричи, беги! –
─ Да если б я могла бежать, я бы давно убежала! –
В следующее мгновение её со страшной силой швырнуло о толстый древесный ствол. Удар отозвался в позвоночнике онемением, а зубы едва не прикусили язык. Посыпались лепестки персика, засыпая её с ног до головы; подняв голову из грязи и цветов, она увидела перед собой то самое тысячелетнее персиковое дерево.
Бронзовая шкатулка все еще валялась у корней, крышка её была распахнута, а внутри зияла пустота.
Сердце пропустило удар.
А ствол персика дрожал. Дрожь шла из самой сердцевины, заставляя даже корни извиваться под землей. На коре треснула светящаяся щель, похожая на медленно открывающийся глаз, из которого хлынули потоки цветочных ароматов и мерцающих теней. Мир вокруг Нань Цзяоцзяо на миг исказился, а когда она снова подняла глаза, под деревом стояли двое.
Юноша и девушка.
Девушка стройного стана, в простых серо-белых одеждах, с черными прядями волос до пояса, сжимала в пальцах ту самую половинку нефрита. Другой рукой она мягко потянула стоявшего напротив юношу за запястье, вкладывая камень в его ладонь.
Лица её Нань Цзяоцзяо разглядеть не могла. Дело было не в расстоянии – черты словно заволокло плотной туманной дымкой, сколько ни всматривайся. Но этот голос, пробившийся сквозь пелену времени, лег тихо и безоговорочно:
─ Жди меня. –
Четыре слова, невесомые, словно лепесток персика, упавший на водную гладь.
Юноша стоял к ней спиной. Приняв подвеску, он не шевельнулся, но пальцы его сжались так крепко, что костяшки побелели от напряжения – побелели, как первый зимний иней на поверхности пруда. Он молчал, неподвижно возвышаясь на ветру, словно вросшее в землю дерево. Девушка отступила на шаг и скрылась в чаще персиковых ветвей, а лепестки один за другим накрыли её подол.
У Нань Цзяоцзяо почему-то защипало в носу.
Сделав шаг вперед, она попыталась обойти дерево сбоку, чтобы заглянуть юноше в лицо. Ей до боли хотелось узнать, как именно к нему попала эта подвеска, и почему та, кто отдала её с таким трепетом, спустя двести лет оставила в земле лишь полуразрушенный, окровавленный осколок.
Но стоило ноге коснуться земли, как видение рассыпалось.
Словно зеркальная гладь озера, разбитая тяжелым камнем, цветы, тени и люди разлетелись на осколки. В тот же миг её схватили за запястье – чья-то грубая сила грубо выдернула её из персикового марева, протащив далеко за пределы кроны, пока они не остановились под открытым лунным светом.
Она пошатнулась, ударившись коленом о выступ камня, и шумно втянула воздух.
─ Зачем ты сюда пришла? –
Голос был низким, хриплым, словно содранным наждачной бумагой.
Подняв голову, Нань Цзяоцзяо увидела перед собой Гу Цзинланя. Лицо его было белым до прозрачности, верхняя одежда небрежно наброшена на плечи, а подол испачкан росой и сухой листвой. Дышал он тяжело, грудь ходила ходуном – будто бежал издалека, сдерживая всю накопившуюся бурю внутри.
Она замахала руками: ─ Я не хотела! Меня дерево затащило… Я пряталась за вязом, а оно вдруг… –
Опустив глаза, она заметила, что он по-прежнему сжимает её запястье. Сжимал так сильно, что кости трещали. Кончиками пальцев она чувствовала, как дрожит его кожа – не от гнева, а от той невыносимой, сдерживаемой из последних сил дрожи, которую он не в силах был унять.
─ …Старший брат, у тебя руки ледяные. –
Он дернулся, словно от ожога, и мгновенно разжал пальцы.
Нань Цзяоцзяо отшатнулась. Сделав пару шагов назад, он опустил глаза, и голос его прозвучал еще глуше:
─ Больше не ходи сюда. –
Она открыла рот, собираясь ответить, но он уже развернулся и ушел. Быстро, почти сбегая. Но она успела заметить: в тот момент, когда он отвернулся, уголки его глаз покраснели, будто что-то острое, невидимое вроде персикового лепестка, полоснуло по живому, а он успел лишь крепче загнать боль внутрь.
Стоя на пустой тропинке, она провожала взглядом его силуэт, пока тот не растворился в тени цветов, а раскаленная подвеска на ладони продолжала жечь кожу.
Система подала голос необычайно тихо:
─ Точка триггера любовной напасти зафиксирована окончательно. Её больше не вырезать. –
Сжав и разжав кулак, Нань Цзяоцзяо почувствовала, как нефрит неподвижно вплавился в плоть, а алое свечение в такт её пульсу мерцало, точно клеймо, оставленное под кожей.
─ …Тун-гэ, – спросила она. – Ты всё время говоришь про эту точку. Что я вообще ломала все эти дни? –
Система молчала долго. Так долго, что успели опасть еще несколько персиковых лепестков, прежде чем ответ прозвучал глухо:
─ Хочешь услышать правду? –
─ Перестань тянуть, говори. –
─ …Это сердце твоего старшего брата. –
Сердце Нань Цзяоцзяо пропустило удар.
─ Все его наваждения, чувства, жизнь и смерть были завязаны на этой единственной точке, словно вогнанный в кости гвоздь. Вытащишь его – он не выживет; оставишь – он сам себя убьет. А теперь ты… – система запнулась, – ты сама вытащила ключ из его груди и зажала в собственной руке. –
Нань Цзяоцзяо опустила взгляд: ─ Ключ? –
Система снова умолкла.
Прикусив губу, она бережно прижала к ладони обжигающе горячую подвеску. Спустя время она задала вопрос:
─ Та женщина из видения… Она что-то задолжала старшему брату? И этот долг длится уже двести лет? –
Ответа по-прежнему не было.
Очередная волна персикового цвета осыпалась ей на плечи, легкая, как вздох без конца. Подняв глаза в сторону задней горы, она повернула к воротам ордена.
Сделав несколько шагов, она вдруг остановилась: ─ Тун-гэ. –
─ М? –
─ …Голос той женщины, кажется, я где-то слышала. –
Система хранила молчание. Но зажатый в ладони нефрит в этот момент тяжело качнулся, обжигая руку так сильно, что онемело все предплечье – словно сквозь двухвековую толщу времени кто-то отчаянно пытался достучаться до неё изнутри собственной ладони.
Сжав кулак до боли, она шаг за шагом возвращалась в обитель. Позади шумели под ночным ветром ветви цветущих деревьев.