Свет погас.
Темнота длилась ровно три секунды. Сто тысяч человек задержали дыхание одновременно — Мику слышала этот выдох через мониторы, волной прошедший по стадиону. Потом ударили прожекторы. Шесть белых лучей сошлись в одной точке, и зал взорвался криком.
Она стояла в центре сцены, подняв правую руку к небу. Костюм был лёгким — белое платье с голубой отделкой по подолу, — и она чувствовала каждый шов, каждую складку, каждое место, где ткань касалась кожи. В наушниках звучал обратный отсчёт: три, два, один.
Она не видела лиц. Только море светящихся палочек — зелёных, голубых, — колыхавшееся в такт ещё не начавшейся музыке. Море кричало её имя.
— Ми-ку! Ми-ку! Ми-ку!
Камера наезжала. Мику чувствовала тепло объектива на щеке — за годы она научилась определять, когда её снимают крупным планом. Каждый миллиметр этого лица завтра разберут в фанатских блогах: «она была счастлива», «она посмотрела прямо на меня», «она плакала от радости». Каждое движение станет контентом. Каждая улыбка — доказательством.
Она опустила руку ровно в тот момент, когда ритм-секция ударила. И запела.
Голос разнёсся над стадионом — чистый, высокий, синтезированный за годы тренировок до абсолютного совершенства. Каждая нота стояла на своём месте, как солдат в строю. Ни одной фальшивой. Ни одной лишней.
— Miku, Miku, you can call me Miku...
Зал качался. Сто тысяч глоток открывались в одном ритме. Сто тысяч рук поднимались в одном жесте. Светящиеся палочки образовывали волны — зелёная сменялась голубой, голубая — белой. Это было красиво. Это было отлажено.
Она перешла ко второй песне. К третьей. В темноте между номерами костюм сменился — с белого на нежно-розовый, с лепестками сакуры, вплетёнными в волосы. Механика работала до секунды: одна команда уносила оборудование, другая уже выставляла новое. Мику была частью этой механики. Она двигалась по сцене по выверенной траектории — три шага влево, поворот, два шага вперёд, — и в каждой точке её ловил свет.
В середине концерта она сделала паузу. Заправила за ухо прядь, упавшую на лицо, — жест выглядел естественно, но был отрепетирован перед зеркалом четыреста раз. Поднесла микрофон к губам.
— Токио! — крикнула она. — Вы лучшие!
Зал взревел. Она дала им покричать ровно семь секунд — считала про себя: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, — потом подняла руку, и крик стих, как обрезанный ножом.
— Я люблю вас, — сказала она.
Зал ответил. Сто тысяч человек кричали, что любят её тоже. Мику смотрела на них и думала о том, что к утру у неё сядет голос — не от пения, а от этой паузы, от того, как она втягивает воздух сквозь сжатые зубы, когда улыбается.
Она не позволяла себе думать о другом. Мысли на сцене — якорь. Она была лёгкой.
Концерт продолжался.
Последняя песня была медленной. Софиты пригасили до глубокого синего, и Мику стояла в круге света одна — без танцоров, без подтанцовки, без ничего. Она пела о том, как кто-то уходит навсегда. О том, как пусто становится в комнате, когда в ней больше никого нет.
Последняя нота. Тишина. Потом — аплодисменты.
За кулисами её встретила команда. Звукорежиссёр хлопнул по плечу — ладонь была горячей и влажной, и Мику почувствовала её через тонкую ткань платья. Менеджер сунул в руки бутылку воды — холодную, с каплями конденсата. Кто-то накинул на плечи полотенце.
— Отлично, — сказал менеджер. Он говорил быстро, не глядя в глаза, листая планшет. — Автограф-сессия, сто человек. Потом ужин со спонсорами.
Мику кивнула. Пить не хотелось, но она открыла бутылку и сделала глоток — механика, ритуал. Вода была безвкусной. Вибрация сцены медленно уходила из ног, как будто земля переставала дрожать.
Автограф-сессия проходила в конференц-зале стадиона. Белая скатерть, маркеры в стаканчике, бутылка воды на случай, если пересохнет в горле. Сто человек — победители лотереи, те, кто заплатил за билеты повышенной категории. Они стояли в очереди, прижимая к груди плакаты, диски, футболки.
Первый — парень с крашеными в голубой волосами. Он дрожал, протягивая плакат.
— Ты лучшая! — сказал он. — Я слушаю тебя с детства!
— Спасибо, — Мику улыбнулась и вывела маркером на плакате: «Люблю тебя! Мику».
— Можно селфи?
Она встала, наклонилась к нему, сделала жест рукой — тот самый, с поднятыми пальцами, который фанаты называли «лапкой». Щёлкнул телефон. Парень покраснел и отошёл, прижимая плакат к груди, как будто это была не бумага, а что-то живое.
Следующая — девушка в очках. Красные глаза — плакала до этого или плакала сейчас. Она протянула блокнот.
— Мику-тян, вы спасли меня. Когда у меня была депрессия, я слушала вашу «Rolling Girl» и плакала. А потом мне становилось легче.
— Я рада, — сказала Мику. — Береги себя.
Она подписала блокнот — ровно, красиво, как её учили. Следующий.
Поток лиц сливался. «Спасибо», «я тебя люблю», «ты замечательный», «береги себя». Рука механически выводила подпись: «Miku», дуга влево, кружок вместо точки над «i». Сотни раз за вечер. Тысячи за год.
Через два часа всё закончилось. Последний фанат вышел за дверь. Мику осталась одна за столом, перед горой подписанных вещей. Маркер в руке высох. Она положила его и посмотрела на свои пальцы — они дрожали. Мелко, почти незаметно.
Она сжала их в кулак. Дрожь не ушла. Она сжала сильнее — так, что ногти впились в ладонь. Теперь дрожали не пальцы, а вся рука.
Мику разжала кулак и посмотрела на четыре красных полумесяца на ладони. Они медленно наполнялись кровью.
В гримёрке было тихо. Команда ушла готовить банкет — за стеной слышались голоса, смех, звон посуды. Мику сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение.
Голубые волосы, собранные в два хвоста. Большие глаза — контактные линзы, которые делали их ярче. Идеальная кожа — работа визажистов и косметологов. Идеальное лицо — то, которое она видела на билбордах, на банках с энергетиком, на обложках журналов.
Она провела рукой по щеке. Кожа была прохладной. Как будто она трогала не себя, а манекен.
На столе лежал мешок с письмами. Мешок, который принесли после концерта. Она вытащила одно наугад.
Конверт был розовым, с наклейкой в виде сердца.
«Мику-тян, я тебя обожаю. Ты самая красивая, самая добрая, самая лучшая. Я хочу быть такой, как ты. Когда я вырасту, я стану певицей, как ты. Ты мой кумир навсегда. Аой, 10 лет».
Она отложила письмо. Вытащила другое.
«Мику-сама, я не знаю, читаешь ли ты это. Мне всё равно. Я просто хочу сказать, что твоя песня „From Y to Y“ спасла меня. Я стоял на крыше и слушал её в наушниках. И я не прыгнул. Может быть, когда-нибудь я смогу сказать тебе это лично. Сатору, 19 лет».
Мику смотрела на буквы. Неровные, наспех написанные. Она представила себе парня на крыше — ветер, город внизу, наушники в ушах. Он стоял и слушал её голос. И решил не прыгать.
Она отложила письмо. Потом взяла сразу пачку, не глядя, и высыпала на стол. Десятки конвертов. Сотни слов. «Ты моя жизнь», «Ты мой свет», «Ты единственная причина, по которой я ещё здесь».
Мику смотрела на них. Потом взяла маркер — тот самый, высохший, — и перевернула один из конвертов. На обратной стороне, на чистом белом пространстве, она написала:
«Я не знаю, кто я».
Буквы вышли неровными — маркер не писал, а царапал бумагу. Она смотрела на эту фразу секунду. Потом сложила конверт пополам и сунула в карман платья.
За дверью послышались шаги. Голос менеджера — быстрый, деловой.
— Мику, пора на ужин. Спонсоры ждут.
Она не ответила. Секунду смотрела на своё отражение в тёмном стекле, потом поправила волосы, натянула улыбку и вышла за дверь.
Ужин проходил в ресторане на верхнем этаже отеля. Панорамные окна выходили на залив, огни Токийского моста отражались в тёмной воде, дрожали, расплывались. Стол был накрыт на шесть персон — белая скатерть, хрустальные бокалы, приборы в три ряда.
Мику сидела между менеджером и спонсором — полным мужчиной в дорогом костюме, который не сходился на животе. Пиджак был расстёгнут, галстук ослаблен. Он пил вино — красное, тёмное, оставляющее следы на губах.
Остальных она не запомнила. Двое мужчин в серых костюмах, женщина с планшетом, которая что-то записывала, не поднимая глаз.
Спонсор говорил о цифрах. О рейтингах. О новом альбоме. О рекламном контракте с производителем напитков. Мику сидела, держала бокал с водой и улыбалась. Она не пила алкоголь — это могло повредить голосу. Она не ела жирное — это могло повредить коже. Она не говорила ничего лишнего — это могло повредить образу.
— И вот что я предлагаю, — спонсор подался вперёд и положил на стол планшет. — Линейка «Miku Power». Энергетик с вашим лицом. Три вкуса: голубика, лайм и оригинальный. На каждой банке — ваше изображение. Ваш голос в рекламе. И ваше имя.
Он листал слайды. Мику видела своё лицо на банках — ярко-голубых, с белыми буквами. На плакатах — она с банкой в руке, улыбается, смотрит в камеру. На рекламных щитах — её лицо в три этажа, с лозунгом «Твой голос — твоя энергия».
— И есть один нюанс, — сказал он.
Он замолчал, глядя на неё. Под столом Мику сжала пальцы в кулак. Четыре красных полумесяца на ладони отозвались болью.
— Ваш образ. Он должен оставаться чистым. Понимаете? Никаких скандалов. Никаких парней. Никаких намёков на личную жизнь. Фанаты должны верить, что вы доступны. Что вы — их собственность.
Мику смотрела на него. На его пальцы с золотым перстнем, сжимавшие бокал. На его влажные губы. На его глаза — оценивающие, прикидывающие, подсчитывающие.
— У меня никого нет, — сказала она.
Голос был ровным. Она сама не узнала его.
— Вот и отлично. — Спонсор просиял. — Пусть так и остаётся.
Он заговорил о процентах, о сроках, о логистике. Мику перестала слушать.
Она смотрела на своё лицо на экране планшета. На улыбку, которую придумал кто-то другой. На имя, которое ей дали. На банку энергетика с её изображением — яркую, глянцевую, пустую внутри.
В кармане платья лежал конверт. Она чувствовала его край — острый, смятый. «Я не знаю, кто я».
— Хацунэ-сан? — спонсор смотрел на неё выжидающе. — Я могу рассчитывать на ваше согласие?
— Я согласна, — сказала она не раздумывая.
Улыбка. Кивок. Глоток воды.
Ужин закончился в полночь. Машина отвезла её домой. Она сняла туфли, бросила ключи на столик в прихожей и прошла в гостиную, не включая свет. Огни города за окном давали достаточно — жёлтые пятна на потолке, тени от мебели, отражение её собственного силуэта в тёмном стекле.
Она села на диван. Достала из кармана конверт. Развернула.
«Я не знаю, кто я».
Буквы были неровными — маркер царапал бумагу. Мику смотрела на них и не чувствовала ничего. Нет, не так. Она чувствовала, но это чувство было похоже на эхо — далёкое, чужое, как будто она смотрела на всё это через толстое стекло.
Где-то там, за стеклом, люди её любили. Где-то там она спасала жизни. Где-то там она была кумиром, иконой и богиней.
А здесь, по эту сторону стекла, была просто Хацунэ Мику. Которая написала правду на обратной стороне фанатского письма и не знала, что с этой правдой делать.
Она встала и подошла к окну. Токио лежал перед ней — огромный, равнодушный, прекрасный. Завтра будет новый день. Новые контракты. Новые песни. Она снова выйдет на сцену, снова улыбнётся, снова споёт.
Но где-то в кармане платья, в смятом конверте, останется фраза, которую она написала сама.
И никто об этом не узнает.