Тето закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
В квартире было тихо. Прошло уже двадцать минут с тех пор, как Мику ушла. Двадцать минут она стояла у двери и не двигалась.
«Я её выгнала. Сказала "покинь дом" и она ушла. Просто встала и вышла. Даже не спорила. Не пыталась остаться».
Банка из-под лимонада стояла на столе. Моти лежало на тарелке нетронутым. Она смотрела на всё это и не могла заставить себя убрать.
«И правильно, что не попыталась. Если бы она осталась ещё на минуту, я бы сорвалась. Накричала бы. Или разревелась. Прямо перед ней. Вот этого я бы не пережила».
Она оттолкнулась от двери и села за стол. Взяла моти и откусила. Сладкое. Но было что-то ещё — что-то горькое, как будто начинка испортилась.
«Я одна».
Она жевала и смотрела в стену.
«Я одна. Она сказала это так, будто меня вообще не было. Будто я не приезжала к ней ночью после Тибы. Не сидела на полу, пока она плакала. Не заказывала рамэн, не совала ей в руки банку с лимонадом, не говорила "ты моя подруга"».
Прожевала. Проглотила.
«"Я тебя старше, имею права командовать". Я же в шутку. Она знала, что в шутку. Знала ведь?»
Взяла ещё моти. Откусила. Та же горечь.
«Может, не знала. Может, для неё это всегда было... давлением? Я думала, что помогаю, а она думала, что я лезу. Я правда лезла. Но я думала, что так надо. Думала, что если не я, то кто».
Она отложила недоеденное моти обратно на тарелку. Вытерла пальцы о джинсы. Посмотрела на банку с лимонадом.
«Я думала, что если буду рядом, тебе станет легче. А тебе не легче. Зачем я тогда вообще?»
Она смотрела на банку с лимонадом. Капля конденсата скатилась по жести и упала на стол.
Тето всегда была такой — шумной, громкой, вездесущей. С детства. Мать говорила: «Ты слишком много говоришь, Тето. Людям нужно пространство». А она не понимала — зачем пространство, если можно быть рядом? Зачем тишина, если можно смеяться? Она выросла с этим убеждением и тащила его за собой во взрослую жизнь, как старый плюшевый рюкзак. Оно никогда ей не мешало. До этого момента.
Она откусила ещё моти. Безвкусное. Как бумага. Мысли возвращались к одному и тому же — к Мику, к её лицу, к тому, как она сказала «я одна». Тето жевала и вспоминала.
Пять лет назад. Общая студия, весна. В тот день она опоздала на запись на двадцать минут, и ассистентка уже грозилась отменить сессию. Тето бежала по коридору с банкой лимонада в одной руке и сумкой в другой, на ходу дожёвывая онигири.
И на полной скорости врезалась в кого-то у аппаратной.
Лимонад выплеснулся — жёлтая лужа на полу, капли на чьих-то туфлях. Тето подняла глаза и замерла. Перед ней стояла девушка в серебристом платье, с невозможными голубыми волосами и глазами, которые смотрели на неё выражением абсолютного безразличия.
— О, так это ты та самая Хацунэ Мику! А я думала, ты выше.
Повисла пауза. Ассистентка за её спиной издала какой-то сдавленный звук — то ли ужас, то ли смех. Мику продолжала смотреть на неё — не сердито, не удивлённо. Просто смотрела.
— Извините, — сказала Тето уже серьёзнее. — Я не хотела хамить. Просто... ну, правда. На плакатах вы кажетесь выше.
Мику моргнула. Потом уголок её губ чуть дрогнул — не улыбка, а её тень.
— На плакатах я на каблуках.
— А. — Тето опустила взгляд на туфли Мику. Без каблуков. — Тогда понятно.
Она наклонилась и начала подбирать банку с пола. Лимонад растекся по плитке.
— Я тут устроила потоп. У вас тут есть швабра?
— Зачем?
— Ну, чтобы вытереть. Это же я разлила. Не оставлять же так.
Мику посмотрела на лужу. На банку в руках Тето. На салфетки, которые Тето уже вытаскивала из кармана. Ассистентка за её спиной нервно переминалась с ноги на ногу, но молчала.
— Швабра у уборщицы, — сказала Мику. — Она приходит в четыре.
— А сейчас сколько?
— Половина третьего.
— Значит, у меня есть полтора часа, чтобы всё убрать. — Тето наконец выпрямилась, держа в руках смятую банку. — А вы идите. У вас, наверное, запись. Я тут сама.
Мику ещё секунду смотрела на неё — всё с тем же непроницаемым лицом. Потом кивнула и пошла по коридору. У двери аппаратной она обернулась.
— Как тебя зовут?
— Касанэ Тето. Но можно просто Тето. Не люблю, когда обращаются по фамилии.
— Хорошо, Тето. В следующий раз, когда захочешь меня облить, предупреди.
И ушла. А Тето осталась стоять в коридоре с мокрой банкой в руке и дурацкой улыбкой на лице.
«В следующий раз». Значит, следующий раз будет.
С тех пор она взяла над ней шефство — неофициальное, самопровозглашённое. Приносила лимонад, таскала на прогулки, заставляла есть рамэн. Она видела, как Мику постепенно оттаивает — сначала недоверчиво, потом с благодарностью, потом с настоящей привязанностью. И где-то по пути Тето перестала быть просто «старшей коллегой». Она стала другом. Лучшим другом.
И вот теперь Мику стоит у двери и говорит: «Я всегда одна». Как будто последних пяти лет не было.
Тето взяла банку и сделала глоток. Лимонад был тёплым и приторным — она всегда пила такой, комнатной температуры, потому что «холодное вредно для горла, а тёплое вредно для настроения». Она допила до конца и смяла банку в руке. Жесть хрустнула.
«Может, мама была права. Может, я правда слишком. Слишком громкая, слишком навязчивая.».
Она встала, подошла к окну и отдёрнула штору. За стеклом горел Токио. Где-то там, в одной из этих бетонных коробок, Мику сейчас сидела на диване и смотрела в стену. Или не сидела. Может, пропадала где-то — как пропадала последние месяцы, исчезая после записей и не отвечая на сообщения. Тето не знала, куда она ездит. Мику не рассказывала. И это, наверное, задевало больше всего. Не то, что Мику отталкивала её. А то, что она не пускала к себе. У неё была целая тайная жизнь — и Тето не было там места.
«Я узнаю всё от кого угодно, только не от тебя».
Она закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу. Она вдруг стала очень уставшей — не от репетиций, не от записи, а от всего этого. От попыток быть рядом. От того, что Мику не умела принимать помощь, а она не умела не помогать. Они обе застряли в этом кругу.
Она отошла от окна и налила себе чай — просто чтобы чем-то занять руки. Чай был горячим и безвкусным. Она пила его и думала о том, что завтра снова студия. Послезавтра — репетиция. А через две недели — тур. Совместный. Им придётся стоять на одной сцене, петь в один микрофон, улыбаться в камеру. Придётся делать вид, что всё в порядке. И она справится. Она всегда справлялась. Только теперь это будет по-другому.
«Раньше я ждала туров. Потому что мы были вместе. А теперь... теперь это просто работа».
Она допила чай, поставила чашку в раковину и пошла в спальню. У двери остановилась. На тумбочке стояла старая фотография — они с Мику в Осаке, после концерта. Мику в серебристом платье, Тето в красном. Обе уставшие, но счастливые. Тето взяла фотографию в руки. Провела пальцем по стеклу, стирая пыль.
— Ну и что мне с тобой делать? — сказала она вслух.
Фотография не ответила. Тето поставила её обратно на тумбочку и легла в кровать. За окном шумел дождь.
«Мику, наверное, сейчас тоже не спит. Едет к себе домой. Или гуляет. Хотя вряд ли»
«Я спросила: "Ты хоть подумала обо мне, когда уходила?" А она ответила: "Я не могла иначе". Наверное, в этом всё и дело. Она не могла иначе. А я не могла иначе её понять».
Закрыла глаза. Дождь барабанил по подоконнику.
«Тур через две недели. Я выйду на сцену, встану рядом с ней и запою. Я спою. Потому что это моя работа. Потому что я по-другому не умею. Я всё ещё хочу стоять с ней на одной сцене.».
Она перевернулась на бок и заснула с этой мыслью.
А утром проснулась с решением: тур они отработают. Профессионально. Без ссор. Без выяснения отношений. Она не будет лезть. Не будет спрашивать. Просто будет рядом — на сцене, за кулисами, в автобусе. И если Мику захочет поговорить — она выслушает. Если нет — не будет навязываться.
И ещё — она поговорит с Накамурой. Попросит присмотреть за Мику. Потому что Тето всё ещё волновалась. Даже сейчас. Даже после всего.
Она налила себе лимонада, взяла телефон и набрала номер.
— Накамура-сан? Это Касанэ Тето. Есть минутка?