«Карьера важнее» — с этой мыслью Мику проснулась в шесть утра.
Она встала, съела овсянку, выпила чай. Всё как обычно. За окном шёл дождь — мелкий, серый, как в тот день, когда она впервые села в автобус до окраины. Она посмотрела на ящик стола, где лежал листок со строчкой. Потом взяла сумку и вышла.
В студии её ждал Кояма. «Mesmerizer», снова. Она встала за микрофон и спела с первого дубля. Без ошибок.
— Отлично, — сказал Кояма. — Давно так чисто не пела. Возвращаешься в прайм?
Она кивнула. В коридоре Накамура протянула ей расписание на день — три записи, интервью, встреча с костюмерами. Никаких вопросов. Никаких «где вы были». Исида, проходя мимо, одобрительно кивнул.
Система работала. Мику встроилась в неё, как деталь в механизм.
Но внутри что-то изменилось.
Раньше она выполняла команды на автомате. Не слышала их. Теперь — слышала.
— Подпиши открытки для спонсоров, — сказала Накамура, кладя перед ней стопку.
Мику взяла ручку. Первая открытка: «Спасибо за поддержку. С любовью, Мику». Вторая: то же самое. Третья — то же. Рука двигалась сама, выводила буквы, а она смотрела на них и думала, что это не её почерк. Ей всегда говорили, что у неё красивый почерк. Она никогда не понимала, зачем певице красивый почерк.
На десятой открытке она остановилась. Положила ручку. Посмотрела на стопку — там оставалось ещё штук тридцать.
«Я не хочу всё это подписывать. Их слишком много».
Она снова взяла ручку. Подписала все оставшиеся.
Она работала, пела, улыбалась. Кояма хвалил за чистоту. Исида перестал хмуриться. Накамура перестала задавать вопросы. Всё шло как надо.
А по вечерам Мику сидела на диване и смотрела на ящик стола. Не открывала. Просто смотрела. В голове крутилась одна и та же фраза — та, что она записала в автобусе. «Я стою на краю. Это не сцена». Она повторяла её, пока слова не начинали казаться чужими. Потом вставала, гасила свет и ложилась спать.
В тот четверг её вызвали в офис. Не в студию — в главный офис компании, на тридцатый этаж, где пахло кондиционером и бумагой. В переговорной сидел Ямада-сан — тот самый спонсор, владелец сети энергетиков, который когда-то предлагал ей контракт на «Miku Power». Рядом с ним — двое его помощников, Исида и женщина из юридического отдела.
— Хацунэ-сан, — Ямада широко улыбнулся, — рад вас видеть. Присаживайтесь.
Она села. Исида положил перед ней папку.
— У нас небольшая проблема, — сказал Ямада. — Осенний тур. Мы планировали запустить новую линейку к его началу. Но по некоторым причинам нам нужно сдвинуть анонс на три недели раньше. Это значит, что нам нужна фотосессия в эти выходные.
— В эти выходные я хотела отдохнуть, — сказала Мику.
— Мы знаем. Но это единственное окно у фотографа. Он улетает в понедельник. Если мы не снимем сейчас, линейка выйдет без визуала. А это недопустимо.
«Но у меня же выходной…»
Мику смотрела на папку. Ей хотелось сказать «нет». Просто «нет». Без объяснений, без оправданий.
Она посмотрела в глаза Ямаде. Посмотрела на Исиду-сана. Обратно на спонсора.
«Извините, но вынуждена отказать», — отрепетировала про себя.
Выдохнула. Открыла рот.
— Хорошо, — сказала она. — Я приеду.
Ямада просиял. Исида кивнул. Женщина из юридического сделала пометку в блокноте. Мику сидела и смотрела на папку, и внутри что-то сжалось ещё сильнее — до боли, до хруста.
В семь вечера она была на встрече с костюмерами. В это время Хаято уже, наверное, закурил и смотрел на часы.
Ей показывали эскизы платьев для осеннего тура — серебристые, красно-жёлтые, сине-красные. Она смотрела на них и кивала. В семь пятнадцать она подумала: «Хаято, наверное, уже закурил и смотрит на часы». В семь тридцать: «Он всё ещё ждёт». В семь сорок пять: «Уже не ждёт».
Она выбрала одно из платьев. Костюмерша записала мерки и ушла. Мику осталась сидеть за столом, разглядывая эскизы.
«Так надо. Работа важнее. Я не могу подвести людей».
Она повторила это про себя несколько раз. Но внутри всё сжималось. Словно она захлопнула дверь, за которой осталось что-то важное.
В машине по дороге в студию она смотрела в окно и думала.
«Почему я согласилась? Я же хотела отказаться. И почти сказала, но почему…»
Танака-сан поглядывал на неё в зеркало заднего вида.
— Всё в порядке, Хацунэ-сан? Вы сегодня какая-то тихая.
— Всё нормально, — сказала она. — Просто задумалась.
Мимо проплывали серые склады. Ржавые вывески. Маленькие машины, спешащие по своим делам. Она смотрела на них и не видела. Перед глазами стояла папка. И её собственный голос: «Хорошо, я приеду».
«Я как робот. Как в песне. Который по инерции свои движенья повторяет».
Утром в пятницу её вызвали на репетицию. В репетиционном зале на окраине Токио, где собирали декорации для осеннего тура.
Зал был огромным и пустым — бетонные стены, высокие потолки, никаких украшений. По углам стояли рулоны с задниками, ещё не распакованные. Рабочие в синих комбинезонах собирали металлические конструкции. Пахло краской, сваркой и пылью.
Хореограф, молодой парень в свободной футболке и с планшетом в руке, уже ждал её в центре зала. Рядом стояли четверо танцоров — двое парней, две девушки, все в тренировочной одежде, разминались у зеркала.
— Хацунэ-сан, доброе утро. Сегодня прогоняем «Mesmerizer». Это новая песня, хореография свежая.
— Да. Слышала.
— Отлично. Тогда начнём.
Музыка заиграла — быстрая, гипнотическая, с пульсирующим битом. Мику встала в центр и начала двигаться. Шаг влево, поворот, рука вверх, резкая смена направления. Танцоры двигались синхронно, а она... она не успевала. Тело помнило старые связки, старые песни, старые движения. А новые — сопротивлялись.
— Стоп, — сказал хореограф. — Мику, на втором повороте ты опаздываешь. Это синкопа, надо ловить ритм. Ещё раз.
Она повторила. Опоздала.
— Ещё раз.
Она повторяла снова и снова. Пот заливал глаза. Мышцы начали гудеть. В висках стучало. Музыка «Mesmerizer» — её собственный голос, записанный неделю назад, — звучала из колонок, словно издевалась над ней.
«Знаешь, ты ведь давно уже словно робот,
Что по инерции свои движенья повторяет».
Она сбилась на этой строчке. Прямо на ней. Как будто слова ударили её в живот.
— Стоп! — Хореограф уже не скрывал раздражения. — Мику, это четвёртый дубль. Ты не попадаешь в ритм. Ты вообще меня слышишь?
— Я слышу. Давайте ещё раз.
— Нет. Перерыв десять минут. Попей воды, отдохни.
Танцоры разошлись по углам. Кто-то сел на пол, кто-то потянулся к бутылке. Мику осталась стоять в центре зала. Она смотрела на своё отражение в зеркальной стене. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Идеальная Мику, которая только что провалила четыре дубля подряд.
Во вторник после записи она сидела в гримёрке. Накамура прислала расписание на следующую неделю. Мику открыла его без интереса — просто чтобы занять руки.
Фотосессия в субботу. Интервью в воскресенье. Запись в понедельник.
Она листала дальше. Вторник. Вечер. Пустая клетка.
Та самая. В это время она должна была быть у Хаято.
Мику смотрела на пустую клетку. Экран телефона светился. Она не двигалась.
Клетка была белой. Прямоугольник без букв, без цифр, без указаний. Такой же, как тот, что был в её расписании в первый выходной. Тогда она испугалась этой пустоты. Теперь — нет.
Теперь она смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то поднимается. Не паника. Не страх. Что-то другое.
«Я могла бы быть там».
Она повторила это про себя. Ещё раз. И ещё.
«Я могла бы быть там. Но меня там нет. Потому что я согласилась на фотосессию. Потому что я не умею говорить нет. Потому что я робот».
Экран погас. Мику осталась сидеть в темноте гримёрки. Телефон лежал в руке — чёрный, холодный.
Она встала. Взяла сумку. Вышла.
Не думала. Просто шла.
Села в автобус. Через сорок минут стояла у обшарпанной двери «Aozora Records». Вывеска мигала, дверь была приоткрыта. Она вошла.
Хаято сидел за пультом, спиной к двери. Он не обернулся.
— Вернулась, — сказал он. Голос был ровным, без интереса.
— Да. Простите, что не пришла.
Он немного покосился на неё.
— Твоё дело. Проходи.
Мику вздрогнула. Она стояла у двери и не знала, куда деть руки. Она ожидала чего угодно — крика, язвительных комментариев, даже того, что он её выгонит. Но он просто продолжал работать, как будто её не было.
— Текст есть?
Мику не знала, что ответить.
— Я... да. Принесла. Текст.
— Да? — он развернулся к ней вместе со стулом. — Покажи.
Она не достала листок. Просто стояла и смотрела на него. Мику не выдержала его взгляда и отвернулась. Хаято тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула.
— Ясно, — сказал он. — Садись.
Она села на продавленный стул. Хаято взял с пульта пачку сигарет, закурил и выпустил дым в потолок. Он не смотрел на неё — смотрел на листок «Я стою на краю», который всё ещё висел магнитом на пульте.
— Я тебе в прошлый раз что сказал? — спросил он.
— Приходить с текстом.
— И где текст?
— У меня не получилось.
— Я заметил. Ты пропала на неделю. Я думал: ну всё, ещё одна. Приходят, горят, обещают, через месяц исчезают. Я себе сказал: эта хотя бы строчку написала. Уже лучше, чем большинство. А потом пропала и она. Значит, такая же.
— Я не такая же.
— Да? И чем ты отличаешься?
Она открыла рот — и закрыла. Он затянулся.
— Знаешь, сколько таких, как ты, через эту студию прошло? Десятки. У всех глаза горят, все хотят «свою песню», «свой голос», «не как у всех». А потом — раз, и нет никого. Работа, дела, обязательства, не получилось, извините, в следующий раз. Я этого насмотрелся.
Мику смотрела на свои руки. Они были сцеплены в замок и побелели от напряжения.
— Вы не понимаете, — сказала она. — У меня правда не было времени. Я не могла просто...
— Не могла, — перебил он. — Не получилось. Не было времени.
Она подняла глаза. Он смотрел на неё — без злости, без разочарования. Просто устало.
— Я не исчезла, — сказала она. — Я здесь.
— Без текста.
— Без текста.
Он затушил сигарету и отвернулся к пульту.
— Приходи, когда будет хотя бы вторая строчка. Без неё не возвращайся.
Она встала. Пошла к двери. У порога остановилась и обернулась. Хаято уже снова работал — двигал звуковые дорожки, щурился на экран, отхлёбывал что-то из кружки с отбитой ручкой.
Она вышла. Дверь закрылась. В коридоре пахло пылью и старым деревом. Она прошла мимо велосипеда с проколотым колесом, мимо афиши «The Pillows», вышла на улицу и остановилась.
Внутри всё кипело.
«Я ему докажу. Я напишу. Я не такая, как все».
Она сжала кулаки в карманах толстовки. Руки дрожали. Что-то горячее поднялось из глубин тела.
Она стояла на остановке и смотрела на серое небо. Дождь кончился, но асфальт всё ещё был мокрым, а в лужах отражались огни фар. Она смотрела на них и впервые за долгое время чувствовала себя живой. Злой, но живой.
Дома она села за стол. Достала из ящика листок со строчкой «Я стою на краю. Это не сцена». Посмотрела на него. Потом взяла ручку.
«Я падаю вверх. Я дышу впервые».
Перечитала. Зачеркнула «падаю вверх» — слишком похоже на то, что она где-то слышала. Подумала. Написала:
«Ты должна». Зачеркнула. «Ты должна сиять». Зачеркнула. «Я не хочу сиять». Зачеркнула. «Я не хочу». Остановилась. Посмотрела на слова. Они были корявыми, незаконченными. Она не стала их зачёркивать. Просто дописала ниже: «Я хочу петь». Зачеркнула «петь». Написала: «Я хочу...» И поставила точку.
Перечитала. Отложила ручку.
За окном шумел дождь. Мику закрыла глаза.
«Докажу. И ему, и себе».