Будильник не прозвенел.
Мику открыла глаза в восемь утра и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, что не так. Телефон молчал. Никаких уведомлений. Никаких пропущенных. В расписании на сегодня значилось пустое место — прямоугольник без букв, без цифр, без указаний.
Выходной.
Она села на край кровати и опустила босые ноги на пол. Пальцы коснулись холодного дерева. Она посидела так несколько секунд, привыкая. Окно запотело от ночного дождя.
Она встала и пошла на кухню. Овсянка. Зелёный чай. Каждое движение — по привычке, без участия мыслей. За окном просыпался Токио, но сегодня ей не нужно было никуда ехать. Она села за стол, поставила чашку и посмотрела на стену напротив. Там ничего не было — только ровный белый прямоугольник, чуть светлее обоев, как будто раньше висела картина, которую сняли и не повесили обратно.
Она допила чай. Часы показывали 8:42. Впереди был целый день.
Книга нашлась на полке — какая-то старая, с загнутым уголком, которую ей кто-то подарил. Она открыла её на середине и прочитала три страницы. Слова скользили по поверхности, не задерживаясь. Она вернулась на страницу назад, перечитала — и снова не могла вспомнить, о чём речь. Закрыла книгу. Положила на стол. Посмотрела на обложку — и не смогла вспомнить, как книга называется.
Часы показывали 9:02.
Подошла к фортепиано. Крышка была закрыта. Она подняла её, провела пальцем по клавишам — холодные, чуть пыльные. Села. Левая рука сама взяла аккорд из «From Y to Y». Правая начала подбирать мелодию — и замерла. Она убрала руки с клавиш. Попробовала взять другой аккорд — не из репертуара, просто так. Пальцы не знали куда.
Она закрыла крышку.
Открыла холодильник. Яйца, овощи, сыр. Достала их, поставила на стол. Замерла.
Положила яйца обратно. Сыр. Овощи. Закрыла дверцу и села обратно за стол.
Часы показывали 9:38.
В дверь позвонили.
— Мику! Открывай! Мы знаем, что ты там!
Второй голос, тише:
— Рин, она, может, спит.
— В девять утра? Она? Ты её с кем-то перепутал.
Мику открыла дверь. На пороге стояли близнецы Кагаминэ. Рин — растрёпанная, в ярко-жёлтой толстовке, с рюкзаком на одно плечо. Лен — за её спиной, в тёмной футболке, с телефоном в руке и виноватой улыбкой. От обоих пахло дождём и уличной едой.
— Доброе утро! — Рин шагнула внутрь. — У тебя выходной. У нас тоже. Мы идём гулять. И ты идёшь с нами.
— Я...
— Никаких «я». — Рин оглядела гостиную. — У тебя тут тихо, как в библиотеке. Ты вообще музыку включаешь?
— Иногда включаю, — сказала Мику.
— «Иногда» не считается. — Рин повернулась к Лену. — Я же говорила.
Лен пожал плечами.
— Ты много чего говорила.
— И всё было правдой. — Рин снова повернулась к Мику. — Короче. Мы идём в парк. Там какие-то фудтраки приехали. Лен хочет тайяки. Я хочу мороженое. А ты хочешь выйти из квартиры.
Мику переводила взгляд с Рин на Лена. Лен поймал его и сказал:
— Если честно, Тето нас попросила. Сказала: «Идите проверьте эту трудоголичку, а то она в свой выходной начнёт репетировать перед зеркалом».
— Я не репетировала, — сказала Мику.
— А что делала?
— Книгу читала.
— Интересная?
Мику запнулась.
— Не помню.
Рин и Лен переглянулись. Рин взяла Мику за плечи и подтолкнула к коридору.
— Так, всё. Одевайся. Мы ждём.
Через пятнадцать минут они шли по аллее парка. Дождь кончился, и мокрый асфальт блестел. Прохожих было мало — будний день. Рин шла впереди и рассказывала про вчерашнюю запись: продюсер просил её петь чище, а она сказала, что чище некуда. Мику слушала краем уха. Под ногами хлюпало. Где-то впереди кричали вороны.
У фудтраков Рин взяла мороженое с маття, Лен — тайяки в форме рыбы. Мику заказала чай. Пар поднимался от стаканчика и таял.
— Ты всегда пьёшь чай? — спросила Рин.
— Да.
— А мороженое?
— Мне нельзя. Вредно для голоса.
— У тебя выходной. Голос тоже отдыхает.
Мику посмотрела на мороженое в руке Рин. Зелёное, чуть подтаявшее.
«Последний раз ела мороженое в детстве, наверное».
— Ладно, — сказала она.
Рин просияла и заказала вторую порцию. Мику взяла стаканчик. Мороженое было холодным и сладким — слишком сладким. Она не могла понять, нравится ей или нет. Но она съела его до конца.
Они сидели на мокрой скамейке, подстелив рюкзак. Лен доедал тайяки. Рин рассказывала про тур по Юго-Восточной Азии — про отели, в которых не работал кондиционер, про фаната, который подарил ей живую лягушку.
— И что ты сделала? — спросил Лен.
— Отдала администратору. Сказала: «Это ваш новый постоялец».
Лен фыркнул. Мику почувствовала, как уголок её рта дёрнулся.
— Ничего себе, это же Кагаминэ! — донеслось от фудтраков.
Две школьницы, лет по четырнадцать, в одинаковых клетчатых юбках, замерли в нескольких шагах от скамейки. Одна держала в руках телефон, другая — недоеденный корн-дог. У обеих были расширенные глаза — тот самый взгляд, который Мику видела тысячи раз.
— Рин-тян! Лен-кун! Можно фото?
Рин обернулась, улыбнулась — легко, по-настоящему.
— Валяйте.
Школьницы подскочили. Сделали селфи с Рин, которая показала рожки, потом с Леном, который просто кивнул и чуть приподнял уголок рта. А потом одна из них перевела взгляд на Мику. Её лицо изменилось — восторг стал громче и тише одновременно. Близнецы были звёздами. Мику была чем-то другим.
— Мику-тян... — выдохнула школьница. — Можно с вами тоже?
Мику встала. Улыбка наделась сама — та, идеальная, с автограф-сессий.
— Конечно.
Она наклонилась к девочке, сделала жест рукой — привычный, отрепетированный. Щелчок. Школьница прижала телефон к груди и убежала, догоняя подругу. Они обе хихикали и оглядывались.
Мику села обратно на скамейку. Улыбка сползла — не сразу, но быстрее, чем обычно. Рин посмотрела на неё, но ничего не сказала. Лен молча дожевал тайяки.
— Лен, — сказала Мику.
— А?
— А как ты понял, что хочешь петь?
Лен замер на секунду. Потом пожал плечами.
— Не знаю. Просто попробовал. Понравилось.
— И всё?
— И всё. А что?
Мику покачала головой.
— Нет, ничего.
После обеда Рин потащила их в магазин пластинок — тесный, с облезлыми постерами и запахом старой бумаги. Она нырнула в коробки с дисками и исчезла. Лен стоял у стены с кассетами. Мику бродила между стеллажами, проводя пальцем по корешкам. Имена на обложках ничего ей не говорили.
Она вытащила одну — старую, с выцветшей фотографией. Перевернула. На обороте кто-то написал от руки: «Слушай громко».
— Нашла что-то? — спросил Лен, подходя.
— Не знаю. Я не знаю эту группу.
— Это «The Pillows». Хорошая группа.
— Ты их слушаешь?
— Иногда. Когда хочется чего-то... — он покрутил рукой в воздухе, — ...свежего. Чего ещё не слышал.
Мику посмотрела на диск. Потом на цену. Потом снова на Лена.
— С какой песни начать?
Лен на секунду задумался.
— «Hybrid Rainbow». Она странная, но цепляет.
Мику кивнула. Подошла к кассе и купила диск. Лен не спросил зачем. Рин, появившаяся из-за стеллажа с пустыми руками, увидела пакет в руке Мику и присвистнула.
— Ого, Мику купила диск. Я думала, ты только свои песни слушаешь.
— Я свои не вообще слушаю, — сказала Мику.
Рин замолчала. Лен посмотрел на Мику, но ничего не сказал.
— Пошли, — сказала Рин после паузы. — Я всё, что хотела, не нашла, но зато нашла то, чего не хотела. Это тоже результат.
Рин заметила игровой центр через дорогу — старый, с облезлой вывеской и рядом автоматов у входа. Схватила Мику за рукав и потащила через улицу, не дожидаясь возражений. Лен поплёлся следом.
Внутри пахло пылью, разогретым пластиком и чьим-то пролитым лимонадом. Автоматы гудели. Где-то в углу бил барабанами музыкальный автомат, в который никто не играл. Рин уверенно направилась к тиру — пластмассовые ружья, полка с призами, экран с плывущими целями.
— Смотрите и учитесь, — сказала она, вскидывая ружьё.
Из десяти выстрелов она попала трижды. Экран показал табличку «GOOD». Рин возмутилась:
— Да вы издеваетесь! Тут прицел сбит! Это не честно!
— Прицел в порядке, — сказал Лен. — Это руки кривые.
— Ах, руки? — Рин сунула ружьё ему. — Ну давай, снайпер.
Лен взял ружьё без слов. Поднял. Выстрелил пять раз — пять попаданий. Экран показал «PERFECT». Автомат зажужжал и выдал приз — маленького плюшевого тюленя с глазами-пуговицами. Лен взял его, повертел в руке и молча протянул Мику.
— Мне? Зачем?
— Не знаю. Держи.
Мику взяла тюленя. Он был мягким и пах пластмассой. Она сжала его в ладони и убрала в карман куртки. Из кармана торчал только нос.
Рин тем временем уже штурмовала танцевальный автомат — топала по стрелкам, промахивалась, смеялась и требовала, чтобы Лен подыгрывал ей на соседней панели. Лен вздохнул и встал рядом. Они танцевали — Рин громко, Лен молча, — и Мику стояла у стены, засунув руки в карманы. В правом кармане лежал тюлень. Она трогала его пальцем — нос, глаз, снова нос.
— Мику, давай! — крикнула Рин, оборачиваясь. — Тут твоя очередь!
Мику покачала головой. Рин не настаивала — махнула рукой и вернулась к стрелкам. Мику стояла и смотрела, как они танцуют. На экране мелькали цветные круги. В кармане тюлень смотрел в темноту глазами-пуговицами.
Когда они вышли на улицу, уже темнело.
К вечеру они оказались на набережной. Огни города дрожали в тёмной воде. Мику стояла, облокотившись на перила, и смотрела на реку. Рин сидела рядом на корточках и доедала второе мороженое. Лен стоял чуть поодаль, набирал что-то в телефоне.
Ветер был тёплым и влажным. Пахло рекой и бензином от катеров. Мику вдыхала этот запах и думала, что он не похож ни на студию, ни на гримёрку.
— Спасибо, — сказала Мику негромко.
Лен повернул голову.
— За что?
— За то, что вытащили.
Он кивнул и ничего не ответил. Но уголок его рта дёрнулся — почти как у неё в парке.
Дома её встретила тишина. Та же, что и утром. Но теперь она была другой — не громкой, не давящей. Просто тишиной. Мику сняла обувь, прошла в гостиную.
Подошла к фортепиано. Подняла крышку. Села.
Поставила пальцы — и не стала играть «From Y to Y». Вместо этого взяла одну ноту. До. Послушала, как она звучит в пустой комнате. Потом вторую — ми. Две ноты, не связанные ни с какой песней. Просто звук. Просто её пальцы.
Она держала их секунду, потом отпустила. Звук растаял.
Она закрыла крышку и села на диван. Телефон лежал на столе. Она взяла его и открыла диктофон. Нажала запись.
— Меня зовут Хацунэ Мику, — сказала она. — Сегодня я ела мороженое. И, кажется, засмеялась. Я не помню, но мне сказали, что это было. Наверное, это правда.
Она остановила запись. Перемотала. Включила воспроизведение. Её голос звучал иначе, чем тогда — не испуганно, не потерянно. Просто устало. И спокойно. Как будто она разговаривала сама с собой и впервые не боялась, что кто-то услышит.
Завтра будет новый день. Студия, расписание, чужие песни.
Но сегодня были две ноты. И мороженое. И Рин, которая сказала: «Ты засмеялась».
Мику отложила телефон и закрыла глаза. В голове было не пусто. Там был ветер с набережной, запах бензина и отголосок чего-то, что она пока не могла назвать.
«Кажется, это был хороший день».