Танака-сан ждал у входа. От него, как всегда, пахло мятой и табаком — он курил в перерывах, но перед тем как везти Мику, всегда заедал запах мятными леденцами.
— С возвращением, Хацунэ-сан. Как отдыхалось?
— Хорошо. Я гуляла. Много.
— Это правильно, — сказал он, открывая дверь машины. — Я тут без вас тоже... это. В бассейн записался.
— Правда?
— Ага. Два раза сходил уже. Плаваю как топор, но мне нравится. Вода тёплая. И спина не болит. Врач сказал ещё месяц, и можно будет гантели поднимать. Я ему: в моём возрасте? А он мне: возраст не приговор. Приговор — диван.
Мику фыркнула. Танака-сан покосился на неё в зеркало и улыбнулся.
— А вы ничего, Хацунэ-сан. Отдохнули и правда посвежели.
Она не ответила. Но слово «посвежели» осталось в голове.
В студии всё было по-старому. Те же коридоры, те же платиновые диски на стенах, те же запахи — кофе, пыль, лак для волос. На проходной охранник поднял голову от газеты и кивнул: «С возвращением, Хацунэ-сан». Она кивнула в ответ и прошла дальше. Её лицо на платиновых дисках улыбалось со стен — Мику в белом, Мику на красной дорожке, Мику с первой премией. Она прошла мимо, но у двери в аппаратную задержалась.
Мику с первой премией. Ей было четырнадцать. Она стояла на сцене с букетом и улыбалась. Она помнила тот вечер: софиты, аплодисменты, менеджер сказал «ты молодец». Она помнила, что улыбалась. Но что было внутри — нет.
Кояма ждал её в аппаратной, отхлёбывал кофе из бумажного стаканчика и перебирал ноты.
— С возвращением. Как ты?
— Нормально.
— Ну, нормально это хорошо. — Он помолчал, покрутил карандаш в пальцах. — После Тибы... в общем, я рад, что ты в порядке. Я хотел тебе сказать... ну, что это было смело. То, что ты сделала на сцене. Не каждый бы справился.
Мику посмотрела на него. Кояма редко говорил что-то, кроме рабочих указаний. Он не смотрел на неё — перебирал бумаги на пульте.
— Спасибо, — сказала она.
— Ладно, давай работать. Сегодня «Mesmerizer». Тето не будет, пишет в своей студии.
Она встала за микрофон. Надела наушники. Мелодия полилась — быстрая, ритмичная, с гипнотическим битом. «Mesmerizer» была одной из песен, которые ей прислали для нового альбома, — текст о том, как кто-то теряет себя в чужих глазах, как его затягивает в водоворот, как он плывёт по течению и не может остановиться. Мику знала этот текст наизусть. Она выучила его за час — просто прочитала и запомнила, как запоминала всё, что ей давали.
«Как ни страдай, силясь день прожить,
Подвиг воздаянья не сули-и-ит.
Знаешь ты ведь давно уже словно робот,
Что по инерции свои движенья повторяет».
Она пела, и голос звучал идеально — чистый, ровный, каждая нота на своём месте. Но внутри что-то упиралось.
— Стоп, — сказал Кояма. — Мику, ты опоздала на долю во втором припеве.
Она моргнула.
— Прости?
— Ты вступила на долю позже. Совсем чуть-чуть, но это слышно. Ты в порядке?
«Я не знаю».
— Извини, — сказала она. — Давай ещё раз.
Она перезаписала. И ещё раз. И ещё. На четвёртом дубле Кояма сказал: «Оставляем». Но по его лицу она видела: он недоволен. Не записью. А тем, что с ней что-то происходит, и он не знает, что.
После записи она вышла в коридор и остановилась у кулера. Налила воды. Сделала глоток. Вода была холодной.
И тут она услышала.
Из-за двери соседней студии доносился голос. Не запись, не фонограмма — живой голос, молодой, ломкий. Какая-то девушка пела, и Мику слышала каждое слово сквозь тонкую стену. Она подошла ближе и прислонилась плечом к дверному косяку.
«Я не знаю, куда иду,
Но я иду.
Я не знаю, зачем пою,
Но я пою».
Голос срывался на верхних нотах — чуть-чуть, едва заметно. Мелодия была простой — три аккорда, не больше. Никакой обработки, никакой аранжировки, только голос и, кажется, гитара. Но в этом голосе было что-то, чего Мику не слышала в собственном исполнении. Что-то, от чего у неё перехватило горло.
Она стояла у двери и слушала. Девушка за стеной пела, и её голос дрожал на высоких нотах.
«У неё дрожит голос. Слишком напряжена».
— Я иду. Я всегда иду.
«Я ошиблась. Она не напряжена. Она волнуется».
Она стояла, пока девушка не допела. Потом ещё минуту не двигалась, прижав ладонь к холодной стене, и ждала, когда стихнет эхо в ушах. И пошла в гримёрку.
Она села перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела Мику — голубые волосы, бледное лицо, уставшие глаза. Макияж чуть потек. Она не стала поправлять.
«Та девушка. Она поет хуже, но хочется слушать ещё. Почему?»
Вечером она сидела на диване и смотрела в стену. Белый прямоугольник на обоях никуда не делся. Она достала телефон и открыла заметки. Палец завис над пустым полем.
Она написала: «Я хочу».
Посмотрела на слова. Стёрла.
Написала снова: «Я хочу свою».
Задержалась.
И дописала: «…песню».
Палец завис над кнопкой «сохранить». Она не нажала. Просто оставила заметку открытой и положила телефон на стол. Слова горели на экране. Она смотрела на них, пока экран не погас.
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Она работала — студия, записи, репетиции, — но мысли всё время возвращались к тому голосу за стеной. К трём аккордам. К неидеальным, живым нотам. Она пела «Mesmerizer» снова и снова, и с каждым разом слова становились всё более не своими.
Однажды вечером она листала ленту в телефоне — бездумно, просто чтобы занять руки. И наткнулась на объявление. Маленькое, в боковой панели, с кривоватым шрифтом и размытой фотографией студийного пульта:
«Сведение, аранжировка, запись демо. Недорого. Студия Aozora Records, окраина Токио. Бывший музыкант, теперь звукорежиссёр. Работаю с теми, кому важен звук».
Она смотрела на адрес. Где-то далеко, в районе складов и автомастерских. Она никогда там не была. Она вообще редко бывала где-то, кроме студии, офиса и дома. Она закрыла телефон. Открыла снова. Сделала скриншот. Закрыла.
На следующий день она снова открыла скриншот. Адрес всё ещё был там.
Весь день она провела как на иголках. Запись с Кояма — «Mesmerizer», опять. Она спела чисто, но без эмоций, и Кояма это заметил.
После записи было интервью для небольшого музыкального блога — пять стандартных вопросов, пять стандартных ответов. Журналистка, молодая и восторженная.
— Что вас вдохновляет, Хацунэ-сан?
Мику открыла рот, чтобы сказать «мои фанаты», — и не сказала. Пауза затянулась. Журналистка замерла с блокнотом.
— Музыка, — сказала Мику наконец. — Меня вдохновляет музыка.
Это был первый честный ответ за весь день.
Вечером она не выдержала. Встала, подошла к шкафу и достала джинсы и старую толстовку — ту, в которой ходила гулять с Рин и Леном. Никакого грима. Никаких кос. Просто собрала волосы в низкий хвост. Посмотрела в зеркало — и не узнала себя. Из отражения смотрела обычная девушка. Уставшая, бледная, с кругами под глазами.
Она вышла из дома и села на автобус. Впервые за долгое время — на общественном транспорте. Она не знала, какой билет покупать, и водитель махнул рукой: «Садись уже, разберёмся». Она села у окна и смотрела, как Токио сменяется пригородами — серые многоэтажки, потом склады, потом автомастерские с ржавыми вывесками. Автобус трясло. Пахло бензином и чьим-то обедом. Сиденье под ней было тёплым от предыдущего пассажира.
Где-то на заднем сиденье школьники спорили об игре. Один громко возмущался: «Да ты просто играть не умеешь!» Второй лениво отвечал: «Да-да, так и скажи, что ты задрот, который ничего кроме игр в жизни не видел».
«Так серьезно общаются о таком не важном, забавно» — она не заметно для себя улыбнулась.
Она вышла на конечной. Студия «Aozora Records» оказалась в обшарпанном двухэтажном здании между автомастерской и складом консервов. Вывеска мигала — одна буква то гасла, то загоралась с тихим жужжанием, и слово «Aozora» превращалось в «Aoz ra», а потом обратно. На двери висело объявление от руки, приклеенное скотчем: «Запись. Сведение. Недорого. Громко стучите, звонок не работает».
Мику толкнула дверь и вошла.
Внутри пахло пылью, старым деревом и табаком. Узкий коридор, на стенах афиши концертов десятилетней давности — выцветшие, с загнутыми уголками. Она узнала только одну: «The Pillows», токийский тур, год неразборчив. У лестницы стоял велосипед с проколотым колесом. Из приоткрытой двери доносился звук — кто-то играл на гитаре. Не запись. Живьём. Медленный перебор, неуверенный, как будто игрок пробовал аккорды и не мог решить, какой следующий.
Она пошла на звук.
Мужчина сидел за пультом, спиной к двери — худой, сгорбленный, в мятой футболке с логотипом группы, которую Мику не знала. Рядом стояла пепельница, полная окурков, и кружка с отбитой ручкой, из которой торчал остывший чайный пакетик. Он сводил трек: на экране мелькали звуковые дорожки, и он двигал их мышкой, то замирая, то отматывая назад, то снова включая один и тот же фрагмент — один, другой, третий, — как будто не мог поймать что-то ускользающее.
Мику остановилась в дверях.
Его спина. Наклон головы. То, как он сидел, чуть ссутулившись, будто студия была слишком мала для него.
— Извините, — сказала она.
Он не обернулся. Пальцы продолжали двигать мышкой. На экране звуковая дорожка дёрнулась и замерла.
— Если вы из доставки, поставьте коробку на стол и уходите. Если из налоговой, я закрыт. Если по объявлению, то вы рано. Я ещё не начинал рабочий день.
Голос у него был хриплый, с ленцой — как у человека, который много курит и редко разговаривает.
— Я по объявлению, — сказала Мику.
Он обернулся. Медленно, нехотя — просто бросил взгляд через плечо. Лицо у него было такое же мятое, как футболка: огромные мешки под глазами, трёхдневная щетина, следы от наушников на волосах. Лет тридцать пять на вид. Глаза тёмные, цепкие, без восторга. Он скользнул по ней взглядом — джинсы, толстовка, хвост, бледное лицо, — и отвернулся обратно к пульту.
— Оплата вперёд. Наличными или переводом. И учти, я со звёздами не работаю. Если ты чья-то там надежда японской эстрады, тебе не сюда.
— Я не звезда, — сказала Мику.
Он хмыкнул — коротко, без улыбки.
— Тогда проходи. Садись. Рассказывай, что хочешь записать. Только коротко. У меня через час другой клиент, в следующий раз, если он будет, по записи.
Мику прошла и села на стул у стены — старый, с продавленным сиденьем. В комнате было тесно: пульт, пара колонок, гитара на подставке, груда проводов, коробка с пластинками. На стене висел постер — рок-группа, которую она не узнала, с автографами в углу. Пахло табаком и пылью.
— Мне нужно записать песню, — сказала она.
— Текст есть?
— Нет.
— Музыка есть?
— Нет.
— Идея есть? Хоть какая-то?
Мику открыла рот и закрыла.
— Я не знаю, — сказала она. — Я пока не знаю.
Он откинулся на спинку стула, достал из пачки сигарету и закурил.
— Ясно, — сказал он, выдыхая дым в потолок. — Молодая девушка пришла без текста, без музыки, без идеи. Хочет записать песню. Всё как обычно. Ты вообще знаешь, зачем ты сюда пришла?
Мику смотрела на него. На пепельницу, полную окурков. На кружку с отбитой ручкой. На постер с незнакомой группой.
— Знаю, — сказала она. — Я пришла, потому что... — она запнулась. — Потому что я не хочу больше плыть по течению.
Она сказала это тихо, но без колебаний. Он замер на секунду, потом стряхнул пепел.
— Красиво. Но песен из красивых фраз не пишут.
— Я знаю. Но всё равно хочу попробовать.
Он посмотрел на неё. Дым поднимался к потолку и таял.
— У меня нет времени на тех, кто «хочет попробовать». Я этим наелся. Приходят, пробуют, через неделю исчезают. Ты тоже исчезнешь.
— Не исчезну.
— Не врёшь?
Она не ответила. Просто смотрела на него. Он выдержал её взгляд, потом отвернулся к пульту и затушил сигарету.
— Послезавтра. В два. Опоздаешь не открою.
Она встала. У двери обернулась.
— Спасибо.
— И дверь за собой закрой. Сквозит.
Она вышла в коридор. За спиной хлопнула дверь. Где-то наверху гудел кондиционер.
Мику стояла в полумраке, прижав ладонь к холодной стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что будет дальше. Но она пришла.
Просто пришла.