Танака-сан пах мятой и табаком.
— Доброе утро, Хацунэ-сан. Как спалось?
— Нормально.
— А мне опять спина ноет, сил нет. Вчера ездил к врачу, он говорит сидеть меньше надо. А я ему говорю, у меня работа такая, я за рулём по двенадцать часов. Он мне, тогда плавайте. Плавайте, говорит. Я ему, где я поплыву? В ванной?
Мику хмыкнула. Она слушала его голос, ровный и чуть ворчливый, и думала о том, что Танака-сан, наверное, единственный человек, который разговаривает с ней не о работе. Не о песнях, не о графике, не о контрактах. А о спине, враче и ванной.
— Может, вам поискать бассейн? — сказала она.
— Бассейн? — он задумался. — Думал о нем. Только плавец из меня как балерун. Не очень. Я плаваю как топор.
— Научитесь.
— В моём возрасте? — он хмыкнул. — Ну, посмотрим.
За окном моросил дождь — мелкий, серый, как вчера и позавчера. Мику смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала, что Токио без солнца похож на декорацию. Красивую, но ненастоящую.
Офис встретил её обычной суетой. Накамура бежала по коридору с папкой, прижимая её локтем, и на ходу махала Мику рукой. Охранник поднял голову от газеты и улыбнулся. Платиновые диски на стенах блестели под лампами — Мику в белом, Мику на красной дорожке, Мику с первой премией. Она прошла мимо, не глядя.
В репетиционном зале её ждала Ямада-сэнсэй — пожилая женщина с идеальной осанкой и голосом, который звучал как хорошо настроенный инструмент. Она занималась с Мику с детства. Дважды в неделю, по часу: распевки, дыхание, упражнения на дикцию.
Сегодня работали над верхним регистром. Мику тянула ноты, а Ямада-сэнсэй стояла рядом и иногда поправляла её плечи, едва касаясь.
— Хорошо, — сказала она после очередной распевки. — Но сегодня ты поёшь иначе.
Мику опустила руки.
— Иначе?
— Не хуже. Просто по-другому. — Ямада-сэнсэй обошла её, встала напротив. — В прошлый раз ты тянула ноту, как по линейке. Ровно, без воздуха. А сегодня... — она наклонила голову, — как будто ты её не держишь, а отпускаешь. Чуть-чуть. На самом верху.
Мику не помолчала.
— Я и не знаю что вам ответить.
— Нет необходимости. — сказала Ямада-сэнсэй — Это хорошо. Твой новый голос. Продолжай.
Она улыбнулась — сдержанно, уголком губ. Мику кивнула. Через час Ямада-сэнсэй отпустила её, велев пить больше воды и не перенапрягать связки.
В девять в студию приехали двое из отдела мерчандайзинга — мужчина в сером костюме и женщина с планшетом. Они разложили на столе макеты: футболки, кружки, брелоки, чехлы для телефонов. Везде было её лицо — с концерта, с фотосессии, с обложки альбома.
— Хацунэ-сан, доброе утро, — мужчина говорил быстро, не поднимая глаз от бумаг. — Мы подготовили линейку к осеннему туру. Вот, посмотрите. Вот эта серия с вашим силуэтом. Минимализм, молодёжи нравится. А вот эта с цитатами из песен.
Он подвинул к ней макет футболки. На груди было написано: «I'm yours. Miku».
— Почему «I'm yours»? — спросила Мику.
— Это из песни «World is Mine», — пояснила женщина с планшетом. — Строчка очень популярна у фанатов. Мы протестировали мерч с этой фразой продаётся лучше всего.
Мику смотрела на макет. «I'm yours» — «Я твоя». Она знала эту строчку. Пела её сотни раз. Но видеть её на футболке — на вещи, которую кто-то купит и наденет, — было странно. Как будто она сама становилась вещью.
— Вам нравится? — спросил мужчина.
— Да, — сказала Мику. — Хороший дизайн.
— Отлично. Тогда мы запускаем в печать. Спасибо, Хацунэ-сан.
Они собрали макеты и ушли. Мику осталась сидеть за столом. Перед ней лежал один забытый брелок — маленькая фигурка с голубыми волосами. Она взяла его в руку. Фигурка была лёгкой и пластмассовой. Она сжимала её в ладони и думала о том, что где-то через месяц тысячи людей будут носить на рюкзаках её уменьшенную копию. И ни один из них не будет знать, что эта фигурка никогда не улыбалась по-настоящему.
Она положила брелок на край стола и пошла к Кояме.
К десяти она была в аппаратной. Кояма сидел за пультом, отхлёбывал кофе из бумажного стаканчика и перебирал ноты.
— Доброе утро. Сегодня бэк-вокал для «Starlight Promise». Ничего сложного, пара подпевок в припеве.
— Хорошо.
Она встала за микрофон. Мелодия заиграла в наушниках. Она пропела подпевки с первого дубля — чисто, ровно.
— Отлично, — Кояма откинулся на стуле. — Следующая запись в два. Юнит-песня. Там три молодые певицы, ты на бэках. Ничего сложного. Только... — он замялся, — ты это, не удивляйся. Звукорежиссёр там другой. Он... резковат.
— Резковат?
— Ну, орёт иногда. На новеньких особенно. Не со зла, просто стиль такой.
Мику кивнула.
В полдень ей принесли обед в гримёрку — рис, рыба, овощи. Она села за стол и достала телефон. Открыла соцсети — не официальную страницу, а свой личный аккаунт. Пролистала несколько постов. Наткнулась на видео.
«Rolling Girl — cover by Yuki».
Нажала play.
Девушка на видео сидела в обычной комнате. На фоне — плакат с Мику, старый, с осакского концерта. В углу гитара. На столе кружка с чем-то дымящимся. Девушка откашлялась, кивнула кому-то за кадром и запела.
Голос был неровный. На высокой ноте он дрожал. На второй строчке она запнулась, смущённо улыбнулась и продолжила. Мику слушала, не отрываясь. В этом голосе было что-то, чего она не слышала в собственном исполнении. Не техника. Не чистота. А что-то другое — как будто девушка пела не для всех, а для кого-то одного. Как будто каждое слово имело адрес.
Видео закончилось. Мику перемотала и включила снова. На этот раз смотрела на руки — как пальцы время от времени отбивают ритм по столу. Свободно.
Под видео было описание: «Я не умею петь как Мику. Но эта песня помогла мне в трудное время. Решила спеть её. Надеюсь, кому-то станет легче».
Мику опустила взгляд в поле для комментария. Курсор мигал. Она написала: «Спасибо за кавер». Стёрла. «Очень понравилось». Стёрла. Звучало как шаблон. Как то, что она пишет на конвертах, не читая писем.
Она подняла глаза и посмотрела в зеркало напротив. Оттуда на неё смотрела Мику — та самая, с платиновых дисков. Она перевела взгляд обратно на экран и написала:
«Юки, спасибо. Ты спела так, как не умею я. Ты большая молодец».
Палец завис над кнопкой «отправить». Она нажала. Комментарий появился в ленте — маленький, незаметный. Мику закрыла приложение и убрала телефон. Сердце стучало чуть быстрее обычного. Она чувствовала это — как пульс отдаётся в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё держали телефон. Странное чувство. Она не знала, как его назвать. Но оно было.
Рыба остыла. Она съела её, не чувствуя вкуса. В половине первого она вышла в коридор и направилась к аппаратной, где шла запись юнит-песни. Она пришла раньше — просто чтобы посмотреть, как работают другие. Просто чтобы не сидеть в гримёрке.
У двери она остановилась. Изнутри доносился крик.
— Ты что, первый раз в студии?! Это элементарная вещь!
Мику открыла дверь. За пультом сидел мужчина лет сорока, с коротким ёжиком волос и усталым лицом. В студии, за стеклом, стояли три девушки. Две постарше, лет по семнадцать, и одна совсем юная — худая, с длинными тёмными волосами, в мятой футболке. Ей было от силы лет тринадцать.
— Так, — сказал звукорежиссер в микрофон, — начнём с сольных партий. Асами, ты первая. Третий куплет.
Асами кивнула. Музыка заиграла. Она запела — и на третьей строчке её голос сорвался.
— Стоп. Ещё раз.
Опять срыв.
— Стоп. — Он потёр переносицу. — Асами. Это верхняя нота. Она не берётся сама. Ты её берёшь, а не она тебя. Поняла?
— Да, — тихо сказала Асами.
— Тогда бери. Ещё раз.
Она попробовала. Нота взлетела, но за ней посыпалось всё остальное — она забыла слова, запнулась и замерла.
— Да твою ж.. — он снял наушники и привстал. — Ты вообще слышишь тональность? Это элементарная вещь! Ты впервые за микрофоном или как?!
Асами стояла, вцепившись в наушники. Губы у неё дрожали. Две другие девушки переглянулись, но промолчали.
— Давай ещё раз. И постарайся ты уже наконец. Это не школьный концерт.
Мику смотрела на Асами. На её побелевшие пальцы, сжимавшие наушники. На мятую футболку, которая была ей чуть велика. На глаза, которые блестели — но она изо всех сил держалась, чтобы не заплакать.
— Извините, — сказала Мику.
Звукорежиссёр обернулся.
— А?
— Может дать им перерыв? На пять минут.
Он посмотрел на неё, прищурился.
— С какой стати? У нас запись по графику. Если я буду каждому давать перерыв, когда у него не получается, мы тут до утра сидеть будем.
Мику выдержала его взгляд.
— Если вы будете на них кричать, у них вообще ничего не получится. Могу сказать из личного опыта.
Он смотрел на неё долго — оценивающе, но не враждебно. Потом бросил взгляд на Асами, которая стояла за стеклом, опустив голову.
— Ладно, — сказал он наконец. — Перерыв пять минут. Асами, сходи попей воды.
Асами сняла наушники и вышла из студии. Она остановилась в углу коридора, прижавшись спиной к стене, и часто дышала. Мику подошла к ней.
— Ты как?
Асами вздрогнула и подняла глаза. Увидела Мику — и замерла.
— Я.. нормально. Я просто волнуюсь. Это моя первая запись.
— Я поняла.
— Я не хотела... я правда стараюсь. Но он кричит, и я забываю слова, и...
— Я вижу, — сказала Мику.
Асами замолчала. Смотрела на Мику огромными глазами, в которых стояли слёзы.
— Когда я записывала свою первую песню, — сказала Мику, — мне было одиннадцать. Звукорежиссёр сказал, что если я не возьму ноту, он пойдёт курить, а я буду сидеть в студии, пока не получится. Я просидела там до ночи.
— До ночи?
— До ночи. Но в итоге взяла. И потом уже не боялась. Ты тоже возьмёшь.
Асами вытерла нос рукавом. Кивнула.
Мику вернулась в аппаратную. Режиссер допивал кофе.
— Ещё раз, — сказала Мику. — И без крика, пожалуйста. Она старается.
Он поднял бровь.
— Ты всегда такая?
— Какая?
— Ну... — он призадумался, — правильная.
— Нет, — сказала Мику. — Я просто знаю, каково это.
Он хмыкнул и отставил стаканчик.
— Ладно. Если настаиваешь, без крика.
Асами вернулась за стекло. Надела наушники. Музыка заиграла. Она запела — и верхняя нота взлетела, чистая и ясная. Режиссер откинулся на стуле.
— Нормально. Оставляем. Следующая.
После записи Мику вышла в коридор. Прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось. Она не понимала, что на неё нашло. Она никогда не вмешивалась. Никогда не говорила звукорежиссёрам, как им работать. Но сейчас — она сделала это, не думая.
— Хацунэ-сан, — раздалось сбоку. Асами стояла рядом, теребя край футболки. — Спасибо вам.
— Не за что.
— Есть за что. Если бы не вы, я бы... я бы, наверное, разревелась прямо там.
— Я бы тоже разревелась. В одиннадцать лет я и ревела.
Асами улыбнулась — робко, уголком рта.
— Вы... вы не такая, как я думала. Вы настоящая.
Мику ничего не ответила. Но слова застряли в ней. Она стояла у стены и чувствовала, как они проходят сквозь неё, как будто кто-то тронул её за плечо. Она не знала, что сказать в ответ. «Настоящая». Она никогда не думала о себе так.
Асами поклонилась и убежала по коридору. Мику смотрела ей вслед, прижав ладонь к стене. Пальцы чуть дрожали.
Домой она вернулась в восьмом часу. За окном горел Токио. Она сняла обувь, прошла в гостиную и села за фортепиано. Подняла крышку. Поставила пальцы на клавиши. Коснулась холодного пластика — и убрала руки. Положила их обратно.
Она взяла до. Потом ми. Потом попробовала соединить их — не в аккорд из чужой песни, а в свою последовательность. Пальцы двигались медленно, неуверенно. Она чувствовала, как они ищут путь, как будто она училась ходить заново. Мелодия не складывалась. Но пальцы двигались.
Она закрыла крышку, посмотрела на тюленя, который сидел на подоконнике и смотрел в окно.
«Сегодня я написала комментарий. И защитила человека. Я не знаю, правильно ли я поступила. Но мне было... хорошо. Кажется».
Она замолчала. Посмотрела на свои руки. Они всё ещё лежали на крышке фортепиано.
«Спокойной ночи», — подумала она.
Тюлень смотрел в окно. За окном горел Токио.