Исида вызвал её в офис в понедельник утром. Не в студию — в главный офис, на тридцатый этаж. Как в тот раз после срыва концерта. Мику вошла в переговорную и увидела его за столом — без обычного галстука, с покрасневшими глазами и чашкой остывшего кофе, к которому он не притронулся. Перед ним лежала раскрытая папка с её расписанием за последние две недели. Некоторые строки были обведены красным.
— Садись, — сказал он.
Она села. Кондиционер гудел под потолком. За окном моросил дождь — мелкий, серый, как весь последний месяц. Капли стекали по стеклу, сливались в дорожки и бежали вниз. Мику смотрела на них и ждала.
Исида придвинул к ней папку.
— Вот твоё расписание. — он указал на один из квадратиков в расписании. — Вот дни, когда ты уходила сразу после записи. Вот встреча с мерчендайзерами, которую ты пропустила. Вот три репетиции, на которые ты опоздала. Вот вчерашняя запись. Кояма сказал, что ты снова ошибалась. Он говорит, ты поёшь на автомате и не стараешься.
Она молчала. Он закрыл папку и посмотрел на неё.
— Я долго думал, — сказал он. — Сначала решил, усталость. Потом последствия Тибы. Потом подумал, может, возраст, переходный период, всякое бывает.
Исида помолчал, подбирая слова.
— Но теперь я вижу. Ты просто где-то пропадаешь. И не говоришь мне, не говоришь Накамуре не говоришь никому. Ты просто исчезаешь. Я должен знать, куда ты ходишь.
— Это не связано с работой, — сказала Мику.
— Это связано с работой, потому что ты перестала справляться с нагрузкой. Ты срываешь записи, ты опаздываешь, ты выглядишь так, будто не спишь неделями. Мне плевать, чем ты занимаешься в свободное время, если это не влияет на работу. Но это влияет. Значит, мне не плевать.
— Расскажи, что происходит?
Мику молчала, теребя край юбки.
Исида вздохнул и снял очки.
— Я не хочу давить. Но у меня нет выбора. Ты ключевой актив компании. Если ты срываешь работу, я обязан реагировать. Либо ты говоришь мне, что происходит, либо я передаю вопрос руководству. А они церемониться не будут. Ты знаешь, чем это грозит. Штрафы, пересмотр контракта, отмена тура.
— Я не могу сказать, — сказала она.
— Не можешь или не хочешь?
Мику молчала.
Исида потёр переносицу.
— Тогда у меня нет выбора. С этой недели твоё расписание ужесточается. Никаких свободных окон. После записей ты остаёшься в студии — работаешь с Кояма или с хореографом. Никаких уходов. Никаких исчезновений. Ты работаешь по графику, и график утверждаю я. Это не наказание. Это необходимость. Ты должна вернуться в форму.
— А если я не соглашусь?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Мику отвела глаза.
— Тогда я передаю вопрос руководству. И они примут меры. Какие, я не знаю. Но тебе они не понравятся.
Мику смотрела на папку. На красные пометки. На дождь за окном. Внутри что-то сжалось. Как будто пружина, которую сжимали годами, упёрлась в предел. Дальше сжимать было некуда.
— Это всё?
— Пока да. Иди. У тебя скоро запись.
Она встала и пошла к двери. У порога остановилась.
— Исида-сан.
Он поднял голову.
— Спасибо, что не кричите.
— Я не кричу, потому что криком делу не поможешь.
Она вышла. Дверь закрылась. Коридор тридцатого этажа был пустым и светлым — слишком светлым, как в больнице. Она прошла мимо лифта, спустилась по лестнице на первый этаж и направилась в студию. В коридоре ей встретилась Асами — та самая девочка, которая когда-то плакала перед микрофоном. Теперь она шла с папкой под мышкой и улыбалась.
— Хацунэ-сан! У меня сегодня интервью! Первое в жизни! Я так волнуюсь, что забыла, как меня зовут!
— Ты справишься, Асами — сказала Мику. — Теперь вспомнила?
— Ой, да! Спасибо, мне пора.
Асами просияла и убежала дальше по коридору. Мику смотрела ей вслед. Потом выдохнула и пошла дальше.
В студии всё было как обычно. Кояма сидел за пультом с карандашом в пальцах. Ассистентка поправила стойку микрофона. На мониторе горел текст «Mesmerizer». Мику встала на отметку и надела наушники. Они давили на уши — или ей так казалось. В аппаратной пахло кофе, пылью и лаком для волос. Она посмотрела на своё отражение в стекле — бледное лицо, круги под глазами, которые не мог скрыть даже грим.
Мелодия полилась — быстрая, гипнотическая, знакомая до последней ноты. У Мику свело живот.
«Словно робот, что по инерции свои движенья повторяет».
Она повторяла. Девять лет повторяла.
Хватит.
Она открыла рот — и не запела.
Музыка играла, а она стояла и смотрела на Кояма через стекло. Он выключил мелодию и поднял глаза от пульта.
— Мику? Ты в порядке?
— Я в порядке. — Голос прозвучал глухо, даже сквозь микрофон. Она сама услышала его и удивилась: он был тихим, каким-то чужим. — Просто я.. я не хочу...
Она запнулась. Кояма ждал. В горле пересохло.
— Я не хочу это петь, — выговорила она наконец. — Эту песню. Я не... не верю в неё. Я не могу.
Последние слова она почти прошептала. В аппаратной было тихо. Кояма смотрел на неё, не моргая. Она смотрела в пол. Сердце колотилось так, что его, наверное, было слышно через микрофон.
Кояма снял наушники и положил их на пульт — медленно, будто они были стеклянными. Ассистентка замерла в углу, прижимая планшет к груди.
— Это альбом, — сказал Кояма. — Ты понимаешь, что ты говоришь?
— Понимаю...
— Ты же понимаешь, что это контракт? Это твои обязательства. Это люди, которые работали над этим треком полгода. Ты не можешь просто взять и просто отказаться.
— Я не отказываюсь от альбома, — сказала она. Голос дрогнул. Она выдержала паузу. — Просто... эту песню я не могу. Я.. — она запнулась и сжала пальцами край стойки, — я устала петь то, во что не верю.
Мику нервно перекатывалась с ноги на ногу и смотрела в пол.
Кояма открыл рот и закрыл. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Ассистентка попятилась к двери и выскользнула в коридор — Мику проводила её взглядом. Знала, что через минуту она будет звонить Исиде. Или уже звонит.
— Ты понимаешь, какие будут последствия? — спросил Кояма тихо.
— Понимаю.
— Ты готова к ним?
Мику сняла наушники. Пальцы дрожали — она видела эту дрожь, но не пыталась её унять. Она посмотрела на своё отражение в стекле аппаратной — бледное, с кругами под глазами.
— Да — сказала она. — Готова.
Она положила наушники на стойку и, не оглядываясь, вышла из студии. Ноги несли её по коридору, мимо гримёрки, мимо кулера, мимо двери, за которой когда-то пела та девушка. Она шла быстро, почти бежала, и остановилась только у пожарной лестницы. Прислонилась спиной к холодной стене и сползла на корточки.
Сердце колотилось. Она слышала его в ушах — глухие удары, частые, как метроном на максимальной скорости. Во рту пересохло. Руки дрожали — она смотрела на свои пальцы и думала, что они всё ещё помнят движения из «Mesmerizer». Правая рука чуть сжалась, будто держала микрофон. Левая — будто тянулась к зрителю. Она сжала пальцы в кулаки и прижала к коленям.
В коридоре послышались шаги. Она замерла. Шаги приближались — быстрые, тяжёлые.
«Исида?»
Она задержала дыхание. Шаги прошли мимо и стихли где-то в конце коридора.
Она обхватила колени руками и сидела так, прижавшись лбом к коленям, и дышала. Просто дышала.
«Что я наделала? Что теперь будет? Исида подаст рапорт. Руководство вызовет меня. Меня могут оштрафовать. Отменить тур. Расторгнуть контракт. Девять лет работы и я всё перечеркнула. Зачем я это сделала...»
Она сжала колени сильнее. Её трясло — не от холода, а от напряжения, которое наконец вырвалось наружу. Она не знала, сколько просидела так. Но когда она подняла голову, в коридоре было тихо. Только где-то далеко, за несколькими дверями, играла музыка — в другой студии, другие люди, другая жизнь.
Она встала. Ноги держали. Она вытерла лицо рукавом и пошла к выходу.
Дверь в аппаратную была приоткрыта. Она заглянула — Кояма всё ещё сидел за пультом, но ничего не записывал. Просто сидел и смотрел на погасший экран. Рядом с клавиатурой лежал листок с текстом «Mesmerizer», перевёрнутый лицом вниз. Он не обернулся. Она не стала заходить.
У служебного выхода её ждал Танака-сан. Он стоял, прислонившись к машине, и курил. Увидев её, он затушил сигарету и открыл дверь.
— Домой?
— Нет. — Она назвала адрес на окраине. Он кивнул и ничего не спросил.
В машине пахло мятой и табаком. Мику смотрела в окно и молчала. Танака-сан не включал радио — впервые за всё время, что она его знала. Они ехали в тишине, и только дождь барабанил по крыше. Он ничего не спрашивал. Она ничего не говорила.
Хаято был на месте. Она вошла без стука и села на продавленный стул. Он обернулся, посмотрел на неё — на мокрые виски, на красные глаза, на всё сразу — и ничего не сказал. Просто подвинул к ней кружку с чем-то горячим. Чай. С бергамотом. Она обхватила кружку ладонями и закрыла глаза.
Мику молчала. Потом она услышала, как Хаято закуривает. Дым поплыл по комнате, смешиваясь с запахом пыли и старого дерева. Мику открыла глаза и посмотрела на листок «Я стою на краю», который всё ещё висел магнитом на пульте.
— Можно я просто посижу? — спросила она.
— Сиди.
Она сидела и смотрела, как он работает — двигает мышкой, щурится на экран, иногда отхлёбывает из кружки с отбитой ручкой. За окном шумел дождь. Она допила чай и поставила кружку на край пульта, рядом с пепельницей.
— Сыграйте что-нибудь, — сказала она. — Пожалуйста.
Он посмотрел на неё, потом на гитару. Взял её, положил на колено и заиграл. Те же два аккорда — простые, минорные, медленные. Но сегодня она не пела. Она просто слушала. Звук плыл по комнате, мягкий и тёплый, и впервые за этот день Мику выдохнула по-настоящему.
Когда он закончил, она сказала:
— Спасибо.
— В следующий раз приходи с текстом.
Она кивнула, встала и пошла к двери. У порога обернулась. Хаято уже снова работал. Она вышла в коридор, прошла мимо велосипеда с проколотым колесом и вышла на улицу. Дождь кончился. Асфальт блестел в свете фонарей.
«Вроде всё не так страшно, но что будет дальше?».