Во вторник утром её снова вызвали на тридцатый этаж. Но на этот раз в переговорной сидел не только Исида.
За столом расположились трое: сам Исида — без пиджака, с серым лицом и кругами под глазами; женщина из юридического отдела — та самая, что была на встрече с Ямадой и всё время молчала; и мужчина, которого Мику видела впервые, — пожилой, в дорогом костюме, с ледяным взглядом и тонкой папкой перед собой. На папке было написано: «Хацунэ Мику. Дисциплинарное взыскание». Исида не смотрел ей в глаза. Женщина из юридического поправила очки. Мужчина открыл папку.
— Хацунэ-сан, — сказал он. Голос у него был плоский, без интонаций, как у автоответчика. — Вчера вы отказались от записи ключевого трека для альбома. Это повлекло за собой простой студии, срыв графика и убытки. Вы понимаете серьёзность нарушения?
— Да, — сказала Мику.
— В соответствии с пунктом 4.3 вашего контракта, компания имеет право применить дисциплинарные меры. Мы долго обсуждали. Ваш контракт позволяет нам применить жёсткие санкции. Мы могли бы лишить вас оклада. Могли бы отстранить от всех публичных выступлений и интервью на неопределённый срок. Но мы понимаем, что для вас это не наказание.
Он сделал паузу. Мику почувствовала, как внутри всё холодеет. Исида, не поднимая глаз, смотрел куда-то мимо папки — его пальцы сжимали край стола.
— Поэтому мы решили иначе. Вы продолжаете работать в обычном режиме. Но есть условие.
Он достал из папки лист. Мику не смотрела на него — она смотрела на Исиду. Тот на мгновение поднял глаза, встретился с ней взглядом — и сразу отвёл. Его лицо было серым.
— Вчера вечером мы пересмотрели контракт Асами. Сольный дебют, который вы ей помогли получить, отложен на неопределённый срок. Официальная причина — оптимизация бюджета. Пока вы не вернётесь в график, её карьера будет стоять на паузе.
Он подвинул лист к Мику. Она смотрела на печать. На подпись. На имя Асами в верхнем углу.
— Также ваш совместный тур с Касанэ Тето, запланированный на эту зиму, сокращён наполовину. Мы уже уведомили площадки. Причина та же — оптимизация. Касане-сан пока не знает. Вы можете ей рассказать. Или не рассказывать. Ваше право.
Мику не могла оторвать взгляд от печати на листе. Красный круг. Буквы расплывались перед глазами.
— Наказание останется в силе до тех пор, пока вы не докажете, что готовы вернуться в штатный режим.
В висках застучало. Мику вцепилась пальцами в край стула.
— Вы не можете, — сказала она. Голос прозвучал глухо, как через подушку.
— Решение уже принято. Сольный дебют Асами заморожен. Ваш совместный тур с Касане-сан сокращён вдвое. Площадки уведомлены. Пока вы не вернётесь в график, ничего не изменится.
Мужчина подвинул к ней лист.
— Подпишите здесь. Это официальное предупреждение. Подписывая его, вы подтверждаете, что знаете о последствиях.
Мику взяла ручку. Пальцы не дрожали — они онемели. Ручка скрипнула по бумаге. Она положила её на стол. Встала. Никто не сказал «вы свободны». Она просто вышла.
Коридор тридцатого этажа был пустым и светлым — слишком светлым. Она шла к лифту. Внутри что-то сжималось. Не страх. Не злость. Просто сжатие. Она спустилась на первый этаж и направилась в студию. Ноги несли её сами — она не думала, куда идёт, просто шла знакомым маршрутом. Может, чтобы забрать вещи. Может, чтобы убедиться, что студия на месте. Что пульт работает. Что мир не рухнул.
В коридоре у аппаратной она встретила Кояма. Он вышел из двери с карандашом за ухом и стопкой нот в руке. Увидел её — и замер на секунду. Карандаш выпал из-за уха и покатился по полу. Кояма не стал его поднимать.
— О, — сказал он. — Ты...
— Я за вещами.
— Да, конечно. Они в гримёрке. Я не трогал.
Он посторонился, пропуская её, и отвёл глаза. Мику прошла мимо. Кояма поднял карандаш с пола и скрылся за дверью аппаратной.
В гримёрке было пусто. Её вещи лежали на стуле — те же, что она оставила вчера: запасные наушники, бутылка воды, старая толстовка. Она сложила их в сумку и села перед зеркалом.
Она вышла в коридор и направилась к служебному выходу. У поворота её чуть не сбила с ног Асами — она вылетела из-за угла с папкой в руках и сияющим лицом.
— Хацунэ-сан! Ой, простите, я чуть не врезалась! — Она засмеялась. — А я вас искала! Представляете, у меня завтра первая фотосессия для обложки! Хотела вам похвастаться.
Мику смотрела на неё. На сияющие глаза. На папку, прижатую к груди. На улыбку — открытую, счастливую.
«Я не хочу, чтобы эта улыбка пропадала из-за меня».
— Асами, — сказала Мику.
«Но я должна сказать».
— Да?
Она открыла рот — и закрыла. Не могла. Не сейчас. Не так.
— Удачи, — сказала она. — Ты справишься.
Асами просияла и убежала по коридору. Мику смотрела ей вслед и чувствовала, как на душе становится тяжелее. Она не сказала. Не смогла. Завтра Асами узнает — и не от неё. От менеджера. От ассистента. От кого-то, кто скажет сухо и официально. И её глаза перестанут сиять. И Мику ничего не могла с этим сделать.
Она вышла на улицу и глубоко вдохнула. Дождь кончился, но асфальт был мокрым, и в лужах отражалось серое небо. Танака-сан ждал у машины. Увидев её, он затушил сигарету и открыл дверь.
— Домой, Хацунэ-сан?
— Да. Пора домой.
Она села на заднее сиденье и прижалась лбом к стеклу. Танака-сан вырулил на дорогу и некоторое время молчал. Потом посмотрел на неё в зеркало заднего вида.
— Я тут слышал... в общем, люди говорят разное. Про запись, про то, что вы отказались. Я не знаю, что у вас там случилось, но я вас возил девять лет, Хацунэ-сан. И вы ни разу не сделали ничего просто так. Если вы отказались — значит, было из-за чего.
Он хмыкнул.
— По крайней мере, я так думаю.
Она перевела взгляд на него. Он смотрел на дорогу.
— Спасибо, Танака-сан.
— Я не к тому, чтобы вы оправдывались. Я к тому, что у меня в багажнике рамэн. Жена передала. Сказала: «Отвезёшь Хацунэ-сан, ей сейчас нужнее». Я не знал, о чём она, но теперь, кажется, знаю.
Мику почувствовала, как что-то тёплое разливается под рёбрами. Она не знала, что у Танаки-сан есть жена. Она вообще ничего о нём не знала, кроме того, что он курит, ходит в бассейн и водит машину. А его жена знала, что Мику нужен рамэн.
— Спасибо вашей жене, — сказала она. — Передайте.
— Передам.
Он прибавил громкость — из динамиков полилась старая энка, протяжная и печальная. Мику закрыла глаза и слушала. До дома оставалось полчаса.
Дома она села на диван, поставила рамэн на стол, но есть не стала. Смотрела на дверь.
«Тето, наверное, уже должна была позвонить. Она всегда звонит».
Телефон лежал рядом — чёрный экран, ни одного уведомления. Она взяла его, проверила. Пусто. Положила обратно.
Через час снова проверила. Пусто.
«Ну и ладно. Ничего страшного. Сама справлюсь».
За окном шумели шины — кто-то проехал. В соседней квартире хлопнула дверь. Она подняла голову, прислушалась.
Встала, подошла к окну. На улице горели фонари, мокрый асфальт блестел. Она смотрела на дорогу и ждала, что из-за угла появится знакомая фигура в рваных джинсах, с банкой лимонада в руке. Никто не появился.
Она вернулась на диван. Взяла телефон. Открыла чат с Тето. Последнее сообщение было трёхдневной давности — смешной стикер с котиком. Набрала: «Привет». Палец завис над кнопкой «отправить». Стёрла. Набрала: «Можем встретиться?». Стёрла. Положила телефон экраном вниз.
За окном начало темнеть. Мику сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. В голове крутилась одна и та же мысль — детская, иррациональная.
«Почему она не пришла? Она же всегда приходит».
«Она не придёт. У неё своя жизнь. Записи, работа. Она не обязана. Я не имею права ждать. Она просто не придёт. И это нормально. Нормально».
Она зажмурилась. Открыла глаза. Посмотрела на телефон. Он всё ещё молчал.
Обида уже поселилась где-то под рёбрами — маленькая, холодная, похожая на льдинку. Она закрыла глаза и продолжила ждать, хотя уже знала: сегодня никто не придёт.
К восьми вечера она перестала ждать. Встала, накинула толстовку и вышла из дома. Автобус довёз её до окраины по знакомому маршруту — десять остановок, одиннадцатая конечная. Она вошла в студию Хаято без стука и села на продавленный стул. Он обернулся, увидел её лицо и ничего не сказал — просто подвинул кружку с чаем.
— Сегодня без текста, — сказала она.
Хаято посмотрел на неё. Потом выдохнул и отвернулся к гитаре.
Она обхватила кружку ладонями и закрыла глаза. Чай был горячим, с бергамотом — она уже знала этот запах. Хаято сидел напротив в своём кресле и перебирал струны — тихо, почти беззвучно. Два аккорда. Минорные. Медленные. Она слушала и чувствовала, как напряжение в плечах потихоньку отпускает.
— Сыграйте ещё раз, — сказала она.
Он сыграл. Потом ещё. На четвёртый раз она открыла рот.
«Я стою на краю...»
Голос дрогнул и затих. Она сглотнула и попробовала снова.
«Я стою на краю. Это не сцена».
Слова прозвучали тихо, но чисто. Хаято не поднимал глаз — просто продолжал перебирать струны, подстраиваясь под её ритм. Она набрала воздуха и пошла дальше:
«Ты должна. Я не хочу.
Я хочу...
Я не могу молчать».
На последней строчке голос сорвался — но она не остановилась. Допела до конца, до последнего «я хочу», и замолчала. В студии повисла тишина — та самая, живая, с гудением компьютера и шипением колонок.
— Нормально, — сказал Хаято.
Мику молча кивнула.
Она допила чай и поставила кружку на край пульта. Посмотрела на листок «Я стою на краю», который всё ещё висел магнитом. Рядом с ним теперь висел второй — с обрывками, которые она принесла за эти недели. Два листка. Две точки опоры.
Она встала. У двери обернулась.
— Спасибо, что ничего не спрашиваете.
— Не за что. Только приходи в следующий раз с текстом.
— Приду.
Она вышла в коридор, прошла мимо велосипеда с проколотым колесом, мимо афиши «The Pillows» и вышла на улицу. Дождь кончился. Асфальт блестел в свете фонарей.
Дома она снова села на диван. Телефон молчал. Она посмотрела на экран, потом убрала телефон в карман. Достала из ящика листок со строчками — тот самый, где «Я стою на краю», «Ты должна», «Я не хочу». Пробежала глазами. Потом взяла ручку и в самом низу дописала:
«Я справлюсь сама».
И поставила точку.
За окном шумел дождь. Мику отложила ручку и закрыла глаза.
«Жизнь продолжается».