Будильник прозвенел в шесть. Мику открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок. Лампа на столе ещё горела — забыла выключить с вечера. Жёлтый свет падал на стену неровным пятном. За окном светало — серое утро, но без дождя. Просто серое.
Она не хотела вставать. Не было конкретной причины — просто тело налилось тяжестью, и мысль о том, что нужно подниматься, одеваться, куда-то ехать, казалась невыполнимой. Она лежала и считала про себя: раз, два, три. На «десять» она встала. Просто потому, что сказала себе: «На десять — встаю». И встала. Это был старый трюк, которому она научилась ещё в детстве, когда не хотела идти на тренировку.
Овсянка. Чай. Всё как обычно. Только за окном серые облака, и в голове — пусто.
В студии компании всё было по-старому. Кояма ждал в аппаратной с новой аранжировкой. Она встала за микрофон и спела — чисто, ровно, без ошибок. Он кивнул: «Оставляем». Она не спрашивала, что за песня и для кого. Просто пела то, что давали. Как раньше. Только теперь она знала разницу.
После записи был перерыв. Она зашла в гримёрку, села перед зеркалом и вдруг поняла, что сегодня вторник. А текст для Хаято не готов.
«Блин, я хотела дописать вчера вечером, но заснула, не дописав. Теперь до вечера не будет времени, а вечером я должна быть у него».
Она достала листок. Тот самый, где уже были строчки: «Я стою на краю. Это не сцена. Ты должна. Я не хочу. Я хочу... Я не могу молчать. Я не хочу врать». Она перечитала и начала быстро дописывать — ещё несколько строк, которые пришли в голову прямо сейчас. Без шлифовки. Просто чтобы было что показать. Чтобы он не сказал, что она пришла с пустыми руками.
«Я иду по дороге, не зная куда,
Но я иду.
Я падаю и встаю,
Я не знаю, зачем,
Но я продолжаю».
Она дописала и отложила ручку. Перечитала. Выглядело... нормально? Она не могла понять. Строчки были ровными, но что-то в них не цепляло. Она не знала, что именно. Может, Хаято скажет.
Дверь приоткрылась. Накамура заглянула в гримёрку.
— Хацунэ-сан, через полчаса у вас встреча с...
Она замолчала, увидев листок. Мику быстро перевернула его чистой стороной вверх.
— Хацунэ-сан, это...
— Ничего особенного, — сказала она. — Просто заметки.
Накамура посмотрела на неё — на листок, на ручку, на Мику — и просто кивнула.
— У вас встреча через тридцать минут. Не опаздывайте.
— Хорошо, спасибо.
Накамура вышла.
«Она увидела или нет? Поняла, что на листочке? Что она будет делать с эти»?»
Вопросы крутились в голове как пчелиный рой.
«Буду думать, что она ничего не видела, — пыталась успокоить себя Мику, но беспокойство уже засело где-то в глубине души».
После встречи она шла по коридору и увидела постер. Старый постер их совместного тура с Тето — тот самый, что висел здесь уже полгода. Две фигуры на фоне ночного города: Мику в серебристом платье, Тето в красном. Она остановилась на секунду. Вспомнила, как Тето сказала: «Ты хоть подумала обо мне, когда уходила?», неловко отвела взгляд и пошла дальше.
В студию Хаято она приехала в семь, как обычно по вторникам. Поднялась по знакомой лестнице, толкнула дверь. В коридоре пахло пылью и старым деревом. Велосипед с проколотым колесом стоял на месте. Афиша «The Pillows» висела на месте. А студия была закрыта.
Она постучала. Тишина. Потрогала ручку — заперто. Достала телефон, набрала Хаято. Гудки. Никто не ответил.
Она села на обшарпанный стул у двери и стала ждать.
Прошло пятнадцать минут. Она проверила телефон — пусто. Ещё пятнадцать. Она смотрела на вывеску «Aozora Records», на мигающую букву, на обрывок скотча, которым было приклеено объявление. Всё было, как всегда. Кроме того, что Хаято не было.
Она злилась. Не так, чтобы кричать, — она вообще редко кричала, но внутри всё сжималось в тугой узел. Он сказал: вторник, семь. Она приехала вовремя, с текстом. Он — нет. Даже не предупредил. Она снова достала телефон — пусто. Ни пропущенного, ни сообщения. Ничего. Убрала его в карман и стала смотреть на мигающую букву «A». Та мигала с равными промежутками: вспышка — пауза — вспышка. Мику считала про себя паузы между вспышками: раз, два, три. На «десять» — снова вспышка. Она поймала себя на том, что это её успокаивает. Считать. Ждать. Не думать. Но она все равно думала.
«Час. Я сижу здесь уже час».
Она потёрла замёрзшие пальцы друг о друга, подышала на них. В коридоре было холодно — от сквозняка гудела вывеска.
«Сижу под дверью, как дура. Почему я сижу? Почему не ухожу? Могла бы уже доехать до дома. Могла бы лежать на диване и смотреть в потолок».
Она встала, прошлась по коридору — четыре шага до велосипеда с проколотым колесом, четыре обратно. Села снова.
«Может, он забыл. Просто забыл — вторник, семь, девушка с голубыми волосами. У него другие клиенты, другие дела, своя жизнь. Я для него — просто ещё одна. Платит деньги — приходит. Не приходит — ну и ладно».
Она сжала кулаки в карманах толстовки. Пальцы были холодными. Она смотрела на мигающую букву «А» и считала паузы между вспышками. Раз. Два. Три.
От этих мыслей стало холодно. Она вспомнила, как он в прошлый раз сказал: «Я тебе не нянька». Тогда это прозвучало почти шуткой. Теперь — нет. Теперь она сидела под запертой дверью и думала, что, может быть, он прав. Может быть, она правда приходит сюда не ради песни. Может быть, она приходит, потому что ей больше некуда идти. Потому что здесь её не спрашивают, кто она и что она должна. Потому что здесь можно просто сидеть и слушать два аккорда. Но сегодня не было даже этого.
«А если бы у меня не было этого часа? Если бы я не могла ждать? Я бы просто уехала. И он бы даже не узнал, что я приезжала. Может, ему и всё равно».
Она сжала кулаки в карманах толстовки. Пальцы были холодными. Она смотрела на дверь и думала: «Если он не придёт через десять минут, я уеду. И не вернусь». Она дала себе слово. Через десять минут она встала и осталась сидеть. Потому что идти всё равно было некуда. Потому что дома — тишина. Потому что здесь хотя бы мигает вывеска и есть на что смотреть.
Через час она услышала шаги. Тяжёлые, быстрые. Хаято поднялся по лестнице, увидел её и остановился. Вид у него был необычный — не просто уставший, а какой-то взвинченный. Желваки на скулах, пальцы сжимают ключи слишком сильно. Он смотрел на неё так, будто только что вышел из спора, который не закончился. Или из драки, которая не состоялась.
— Ты здесь, — сказал он.
— Вторник. Семь вечера. Мы договаривались.
— Знаю. Были срочные дела. Извини.
Он открыл дверь и вошёл в студию. Она не двинулась с места.
— Вы могли бы предупредить. Я ждала час.
Он обернулся. Она смотрела на него так, как никогда раньше.
— Телефон разрядился, — сказал он.
— Это не оправдание.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Ты права. Извини.
Он прошёл в студию, но не сел за пульт, как обычно. Вместо этого он остановился у стены — там, где висела старая фотография с четырьмя парнями на фоне клуба. Он стоял и смотрел на неё. Не на Мику — на фотографию. Его палец коснулся края рамки — едва заметно, почти машинально, — и замер на одном из лиц. Том самом, что было похоже на него. Он провёл по стеклу, будто стирая пыль, хотя пыли там не было. Потом отдёрнул руку, сел за пульт и закурил. Атмосфера в комнате изменилась. Как будто воздух стал плотнее.
Она вошла в студию и села на продавленный стул. Достала листок.
— Я принесла текст.
— Давай.
Он пробежал глазами. Перечитал ещё раз. Потом отложил листок и закурил.
— Ну? — спросила она.
— Это слабее, чем то, что было.
Она моргнула.
— Я не понимаю.
— Припев был сильный. Честный. А это... — он кивнул на листок, — это мог написать кто угодно. «Я иду по дороге, не зная куда», это красиво. Но тут нет тебя.
— Я старалась вообще-то.
— Грош цена твоим стараниям, если нет достойного результата.
— Я.. кхм, я торопилась, — сказала она. — Не было времени. Я написала это прямо перед выходом.
— Я не спрашиваю, когда ты написала. Я говорю, что это слабо. Если тебе нужно больше времени бери больше времени. Но не приноси мне плохой текст.
Она молчала. Он затушил сигарету и взял гитару.
— Ладно, — сказал он. — Текст слабый, но ты здесь. Вставай к микрофону. Попробуем понять, что не так.
Она встала. Он заиграл — те же два аккорда. Она начала петь новые строчки, и они звучали... пусто. Она сама это слышала. Слова были правильными, но не цепляли. Как будто она пела чужую песню — не свою. Они повторили так несколько раз.
— Вот, — сказал он. — Слышишь?
— Слышу.
— И что ты слышишь?
— Пустоту.
— Именно. Ты поёшь не то, что чувствуешь. Ты поёшь то, что, по-твоему, должно быть в песне. Так песни не пишутся.
Она смотрела на листок.
«Он прав. А я ещё жаловалась на его опоздание. Лучше бы написала по лучше».
— Я перепишу, — сказала она.
— Вот и перепиши. А пока давай припев. Его ты хотя бы чувствуешь.
Они работали ещё час. Только припев. Она пела его снова и снова, и с каждым разом он звучал увереннее. Как будто слова «я стою на краю» с каждым повторением становились всё более её.
Когда она уходила, Хаято сказал:
— Принесёшь новый текст в четверг.
— Принесу.
Она вышла. Дверь закрылась.
В автобусе она прижалась лбом к холодному стеклу. Перед глазами всё ещё стояла картинка: Хаято перед фотографией, спина прямая, плечи напряжены. Он смотрел на снимок так, будто хотел что-то там найти. Она не знала, что случилось до того, как он поднялся по лестнице. Она не видела его таким.
«Он тоже рассказывает не все — думала Мику».
Он тоже прятал что-то за сигаретами и двумя аккордами. Как она за песней. Автобус трясло. Она закрыла глаза и слушала, как шумят шины по мокрому асфальту.
Дома она сидела за столом и смотрела на листок. Перечитала свои строчки — и вдруг увидела их его глазами. Правильные. Гладкие. Мёртвые. Он был прав. Она писала не то, что чувствовала, а то, что «должно быть в песне». Она снова делала то, что должна. Даже здесь. Даже сейчас.
Она взяла ручку и зачеркнула всё. Оставила только первую строчку: «Я стою на краю». И заново, медленно, подбирая слова, написала:
«Я стою на краю. Мне страшно.
Но я не ухожу».
Она перечитала. Это было лучше. Не идеально. Но честно. Она отложила ручку и закрыла глаза. За окном шумел дождь. Завтра она покажет это Хаято. Или перепишет ещё раз. Но она не остановится.
Она встала, подошла к окну. За стеклом горел Токио. Где-то там, в одной из студий, Тето, наверное, записывала новую песню. Где-то там Асами ждала, когда разморозят её дебют. Где-то там Хаято сидел за пультом и сводил чужой трек. А она стояла у окна и думала: «Я всё ещё здесь. И я продолжаю».