Съёмки начинались в восемь. Мику приехала за полчаса, но павильон уже гудел: техники настраивали свет, ассистенты бегали с кабелями, кто-то кричал в рацию. В воздухе пахло лаком для волос, разогретым пластиком и кофе — тем самым, студийным, который варят в аппаратной и разливают в бумажные стаканчики. Она вошла через служебный вход и сразу увидела своё лицо. Плакат висел на стене — глянцевый, огромный, с прошлогоднего тура. Мику смотрела с плаката и улыбалась идеальной улыбкой. Настоящая Мику прошла мимо, не поднимая глаз.
Гримёрная встретила её запахом пудры и свежевыглаженной ткани. Костюмерша, немолодая женщина с булавками во рту, уже ждала. Платье висело на вешалке — короткое, ярко-голубое, с блёстками по подолу.
— Доброе утро, Хацунэ-сан. Руки вверх.
Мику подняла руки. Платье скользнуло по плечам, костюмерша застегнула молнию на спине — быстро, привычно, даже не глядя. Мику села перед зеркалом, и гримёрша склонилась над ней с кистью: тон, тени, помада. Кисть двигалась по лицу — лоб, скулы, веки. Мику смотрела в отражение и видела, как постепенно исчезает Хацунэ Мику и появляется Miku — идеальная, симметричная, с губами нужного оттенка. Гримёрша отступила.
— Готово. Красота.
В дверь заглянул менеджер. Исида-сан — мужчина лет сорока пяти, с вечно озабоченным лицом и привычкой говорить быстро, не глядя в глаза. Он появился в жизни Мику года три назад и с тех пор был где-то рядом — всегда с папкой, всегда с телефоном у уха.
— Мику, сегодня три кадра. Первый держишь банку, смотришь в камеру, говоришь слоган. Второй бежишь по набережной, оператор за тобой. Третий крупный план, улыбка. Вопросы?
— Нету.
— Банку не открывать. Она тёплая, газировка выдохлась, но на камеру незаметно. И ещё — постарайся улыбаться живее. В прошлый раз было не натурально.
Он вышел. Мику продолжала смотреть в зеркало. «Живее». Она попробовала улыбнуться — один раз, другой. Симметрия, угол, количество зубов — всё было правильным. Она опустила уголки губ. Попробовала снова. Зеркало возвращало ей одну и ту же улыбку. Она чувствовала, как мышцы лица уже знают этот путь, как будто их запрограммировали.
В павильоне было светло до рези в глазах. Софиты висели под потолком, отражались в белых стенах, слепили. Декорация изображала городскую набережную — нарисованное небо, картонные перила, пластиковый асфальт. Мику встала на отметку из изоленты.
«Разве нельзя было просто выйти на улицу?»
Ассистент протянул ей банку — ярко-голубую, с её собственным лицом на этикетке. «Miku Power» — гласила надпись. «Твой голос — твоя энергия». Она повертела банку в руках. Жесть холодила пальцы. С обратной стороны мелкими буквами был написан состав: вода, сахар, лимонная кислота, кофеин. И её лицо.
— Камера готова! — крикнул оператор.
Режиссёр, молодой парень с растрёпанными волосами и усталыми глазами, сидел за монитором и тёр переносицу.
— Хацунэ-сан, хотя… можно просто по имени? Короче, поворачиваешься к камере, улыбаешься, говоришь слоган. Поняла?
— Да.
— Мотор.
Она повернулась. Улыбнулась — та самая улыбка, которую от неё ждали: ровная, уверенная, на миллион зрителей. Поднесла банку к лицу. Почувствовала холод жести на щеке.
— Я выбираю Miku Power.
— Стоп. Хорошо. Ещё дубль. Чуть веселее.
Она попробовала веселее. Уголки губ выше. Глаза шире. Банка в руке чуть подрагивала — она сжала пальцы сильнее.
— Я выбираю Miku Power!
— Стоп. Ещё дубль. Теплее, Мику. Как будто ты пьёшь это каждый день и тебе правда нравится.
Она никогда не пила этот энергетик. Ни разу. Ей запрещали — вредно для голоса. Но она улыбнулась и сказала:
— Я выбираю Miku Power!!!
Пять дублей. Десять. Банка нагрелась в её руке. Улыбка перестала быть улыбкой — она просто застыла на лице, как маска, которая держится сама по себе, без её участия. Режиссёр просил ещё и ещё: «теплее», «живее», «как будто ты только что проснулась и это лучший день в твоей жизни». Она выполняла каждую команду. Она всегда выполняла.
— Стоп. Перерыв пятнадцать минут и переходим к следующей сцене.
Мику отдала банку ассистенту. Пальцы всё ещё помнили её форму. Она вышла в коридор. Софиты всё ещё гудели в ушах. Она прошла мимо гримёрной, мимо аппаратной, свернула за угол и остановилась у кулера. Налила воды. Сделала глоток. Вода была холодной и отдавала хлоркой — как тогда, в Осаке. Она смотрела на стаканчик в своей руке и чувствовала только холод.
Она постояла ещё минуту, допила воду и пошла обратно.
Второй кадр снимали с движения. Мику бежала по нарисованной набережной, и оператор с камерой на стедикаме скользил за ней. Платье развевалось, волосы летели назад — она представляла, как это будет выглядеть в ролике: красиво, динамично, заманчиво. На самом деле бежать было неудобно — туфли скользили по пластиковому покрытию.
На третьем дубле она подвернула ногу и чуть не упала.
«Больно… Терпеть».
— Стоп. Нормально. Дальше.
Третий кадр — крупный план. Она сидела на картонных перилах, ветер из вентилятора дул в лицо. Камера наезжала медленно, и Мику смотрела в объектив. Режиссёр попросил: «Ничего не говори. Просто смотри. Как будто видишь кого-то, кого ждала». Она попыталась. Она представила, что там, за объективом, стоит кто-то, кого она ждала. Но никто не приходил. Она пыталась представить лицо — выходило лишь размытое пятно. За объективом был оператор, который жевал жвачку, и режиссёр, который все время трет переносицу.
— Снято.
Мику слезла с перил и снова вышла в коридор. На этот раз она пошла дальше — туда, где заканчивался павильон и начинался старый корпус студии, который почти не использовали. Здесь было тише и темнее. Лампы гудели под потолком, пахло пылью и чем-то кислым — кажется, старой краской.
Возле лестницы стояла уборщица. Мику заметила её не сразу. Женщина в сером халате стояла в дальнем конце коридора и мыла пол — медленно, методично, широкими движениями швабры. Резиновые перчатки до локтей, на голове косынка. Рядом стояло ведро с мутной водой.
Мику хотела пройти мимо, но остановилась. Прислонилась спиной к стене и смотрела, как женщина моет пол. Швабра вперёд — швабра назад. Швабра вперёд. Швабра назад.
— Простите, — сказала уборщица, поднимая голову. — Я тут намочила. Вы проходите, я подвинусь.
— Ничего. Я не спешу.
Женщина выпрямилась и потянулась к пояснице. Лет ей было за шестьдесят. Лицо морщинистое, но глаза живые, цепкие.
— А вы та самая? — спросила она вдруг.
— Какая?
— Певица. С плакатов. Мику, да?
— Верно, — сказала Мику.
— Я так и подумала. Волосы у вас красивые. У меня внучка от вас без ума. Всю стену плакатами обклеила. Даже потолок.
— Потолок?
— Говорит, чтобы засыпать и просыпаться с вами. — Уборщица усмехнулась. — Я ей говорю: шею сломаешь. А она: ничего, зато Мику рядом.
Мику смотрела на неё и не знала, что ответить. Она представила комнату, обклеенную плакатами от пола до потолка. Девочку, которая засыпает и просыпается с её лицом над головой.
— А вы, — сказала Мику, — вы любите свою работу?
Уборщица взялась за швабру и снова принялась мыть пол.
— Полы-то? Да нет, кто ж их любит. Но я люблю, когда чисто. Утром прихожу грязно. Вечером ухожу чисто. И как-то на душе легче.
— Легче, — повторила Мику.
— Ага. У вас, небось, так же? Поёте, и в голове порядок.
Мику смотрела на мутную воду в ведре. На серый халат, застиранный до дыр. На морщинистые руки в резиновых перчатках, которые сжимали швабру с привычным спокойствием.
— Не знаю, — сказала она. — Я пою уже девять лет. И не думала, есть ли у меня порядок в голове.
Уборщица остановилась и оперлась на швабру. Посмотрела на Мику так, как на неё не смотрели уже давно. Как на человека.
— Девять лет это долго, — сказала она. — За девять лет можно забыть, зачем ты что-то делаешь. Даже если сначала знал.
— Вы так думаете?
— Я думаю, что если ты делаешь что-то девять лет, значит, зачем-то это тебе нужно. Может, не сейчас. Может, раньше. Но нужно. А если забыла, надо вспомнить. Или заново придумать.
Мику молчала. Слова застряли в ней, оседая где-то под рёбрами. Она смотрела на уборщицу и чувствовала, как что-то внутри сдвигается, как будто давно застывшая вода тронулась.
Уборщица пожала плечами и снова взялась за швабру.
— Я, конечно, не советчица. Просто полы мою. Но все же.
— Полы это важно, — сказала Мику.
Уборщица хмыкнула.
— Ну, хоть кто-то это ценит. Спасибо, девочка. А ты иди. У тебя, небось, работа стоит.
Мику кивнула и пошла по коридору. У двери обернулась. Уборщица не смотрела на неё — она мыла пол. Швабра вперёд. Швабра назад. Вода плескалась в ведре.
В павильоне всё было по-прежнему. Софиты, камера, банка с её лицом. Мику встала на отметку, и ассистент снова протянул ей банку. Режиссёр махнул рукой.
— Последний кадр, Мику. Крупный план, улыбка, слоган. Давай без напряжения. Просто будь собой.
«Просто будь собой». Она слышала это сотни раз. Но после разговора в коридоре, она вдруг поняла, что не сейчас не нужно пытаться угадать, чего от неё хотят.
Она поднесла банку к лицу. Посмотрела в камеру. И улыбнулась. Не той улыбкой, которую ставили годами. Другой. Чуть кривоватой, чуть усталой. Она чувствовала, как напряжены мышцы лица — и как они отпускают. Как будто она впервые разрешила себе не быть идеальной.
— Я выбираю Miku Power, — сказала она.
— Стоп. Снято.
Она опустила банку. Пальцы разжались. Банка осталась стоять на столе — чуть запотевшая, с её собственным лицом на этикетке. Мику смотрела на неё и чувствовала, как напряжение в плечах отпускает. Она не знала, почему. Может, просто устала. А может дверь, которую держали закрытой годами, немного приоткрылась.
После съёмок, когда команда собирала оборудование, Мику стояла у окна и смотрела на Токио. Солнце уже садилось, и небоскрёбы горели оранжевым. Кто-то тронул её за плечо. Она обернулась — гримёрша.
— Хацунэ-сан, вы сегодня выглядели иначе. У вас хорошо получилось.
— Спасибо, — сказала Мику.
Гримёрша ушла. Мику ещё постояла у окна, потом взяла сумку и пошла к выходу.
Она прошла мимо плаката с прошлогоднего тура. Мику с плаката улыбалась ей вслед. Настоящая Мику не обернулась. Она толкнула дверь и вышла в тёплый токийский вечер.
У служебного входа было тихо. Танака-сан ждал у машины. Он докуривал сигарету и, увидев Мику, затушил её о край урны.
— Домой, Хацунэ-сан?
— Да, — сказала она. — Домой.
Машина тронулась. Мику прислонилась лбом к холодному стеклу и смотрела, как проплывают огни Токио.
«Если забыла, надо вспомнить».
Она достала телефон. Открыла диктофон. Потом закрыла. Убрала телефон обратно.
«Хотя нет. Сегодня я устала. Но это даже приятно».
— Танака-сан, — сказала она.
— М?
— Как ваша спина?
— Да ничего, — сказал он, не оборачиваясь. — Плавать пока не начал, но думаю. А что?
— Ничего. Просто спросила.
Танака-сан хмыкнул и прибавил громкость радио. Из динамиков полилась старая энка — протяжная, печальная, про любовь и море. Мику закрыла глаза и слушала. Завтра будет новый день.
Она открыла глаза, посмотрела на своё отражение в стекле — размытое, наложенное на огни города.
«Ты молодец, Мику».