Утро началось без дождя.
Мику проснулась раньше будильника и несколько минут лежала, глядя в потолок. Трещина была на месте. Она уже не замечала её — просто знала, что она там, как знают о мебели в собственной квартире. За окном серело небо, но без туч — ровное, спокойное, как застывшая вода.
Она встала, умылась, заварила чай. Овсянка кончилась ещё вчера, поэтому она просто налила себе чашку и села у окна. Горячий пар поднимался над столом. Она пила чай и смотрела, как просыпается Токио.
В студию она приехала к десяти. Охранник кивнул ей и тут же опустил глаза к газете — но на этот раз она не почувствовала холода. Просто привычка. Ассистентка с папкой пробежала мимо, бросила «Доброе утро, Хацунэ-сан» и исчезла за поворотом.
Кояма ждал её в аппаратной. Когда она вошла, он сидел за пультом с карандашом за ухом и перебирал какие-то бумаги. При виде неё он снял наушники и развернулся.
— О, привет. У меня к тебе предложение.
— Какое?
— Я хочу перезаписать твой вокал. — Он отодвинул бумаги в сторону. — Для портфолио. Не для компании. Для тебя. Не буду врать, и для себя тоже. Если ты, конечно, не против.
Мику замерла у порога.
— Зачем?
— Потому что ты сейчас поёшь иначе.
Она не нашла что ответить. Кояма покрутил карандаш в пальцах.
— Я звукорежиссёр, Мику. Я слышу разницу. Последние пару недель ты поёшь не как раньше. Раньше ты пела чисто, ровно, как машина. Сейчас ты иногда ошибаешься, иногда срываешься, иногда... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...иногда звучишь по-настоящему. Я хочу это записать. Пока ты ещё здесь.
— Я никуда не ухожу, — сказала она.
— Я на всякий случай. — Он чуть улыбнулся. — Ну что, попробуем?
Она встала за микрофон.
— Спой что хочешь.
Мику помолчала, подбирая песню.
— Давай From Y to Y.
Раньше она не обращала на текст этой песни. Но сейчас, все было по-другому. Она спела её так, как никогда раньше. Медленнее. Тише. На последней ноте она задержалась чуть дольше, чем нужно, и голос дрогнул — но Кояма не остановил запись.
Когда она замолчала, он откинулся на спинку стула и снял наушники.
— Вот это я и имел в виду.
— Хорошо получилось?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Но мне понравилось. Раньше ты так не пела. Теперь давай займемся настоящей работы.
После записи у Коямы, Мику вышла из аппаратной и направилась к служебному выходу — нужно было забрать кое-какие вещи из машины Танаки-сана. В коридоре у лифта она услышала шаги и голос, который не могла не узнать.
— …идти со мной в студию не надо было, тут ничего интересного!
Асами вышла из-за поворота и замерла, увидев Мику. Рядом с ней стояла женщина — невысокая, с такими же тёмными волосами, собранными в пучок, и мягкими чертами лица. На ней было простое серое пальто и старомодная брошь на воротнике. Она держала в руках небольшую сумку и смотрела на Мику с тем самым выражением, какое бывает у людей, которые видят кого-то знакомого, но не могут сразу вспомнить, откуда.
— Хацунэ-сан! — Асами улыбнулась. — А я как раз про вас говорила. Это моя мама. Мама, это Хацунэ Мику.
Женщина перевела взгляд с дочери на Мику — и вдруг её лицо изменилось. Узнавание. Не как у фанатов, не как у коллег — другое. Более личное.
— Хацунэ-сан, — сказала она и поклонилась — низко, слишком низко для простого приветствия. Мику чуть отступила. — Я так хотела вас увидеть. Асами столько о вас рассказывала. Вы тогда, на записи... она пришла домой и сказала: «Мама, Мику меня защитила». Я не знаю, что там случилось, но она сказала, что вы за неё заступились.
— Я просто сказала пару слов, — ответила Мику.
— Для вас пара слов. — Женщина выпрямилась. Она улыбалась. — А для неё... она же у меня робкая. Всегда была робкой. А после того случая она пришла домой и сказала: «Мама, я буду петь. Даже если страшно. Потому что Хацунэ-сан тоже было страшно, но она всё равно пела». — Она перевела дыхание. — Спасибо вам. За то что приглядывайте за моей дочкой.
Мику стояла и не знала, куда деть руки. Асами покраснела и дёрнула мать за рукав.
— Мам, ну хватит, ты меня позоришь...
— Я не позорю. Я благодарю. Это разные вещи.
Мику перевела взгляд с матери на дочь. Асами, которая когда-то тряслась перед микрофоном и плакала в коридоре. Асами, чей дебют заморозили из-за неё. Асами, которая сказала: «Если вы отказались, то, наверное, это было необходимо». А теперь ещё и её мать — женщина, которую Мику видела впервые в жизни, — кланялась ей в коридоре и плакала.
— Асами сама справилась, — сказала Мику. — Я только немного её подтолкнула.
—Все равно спасибо. — Женщина улыбнулась. — Вы помогли ей. Не прошли мимо.
Асами потянула мать за рукав, и они пошли к выходу. У двери Асами обернулась.
— Хацунэ-сан! Я теперь на частные уроки хожу. Не ради дебюта. Просто для себя. Учитель говорит, у меня прогресс.
— Рада за тебя.
Асами улыбнулась и исчезла за дверью. Мику осталась в коридоре одна. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. В горле что-то стояло — не ком, а что-то другое. Тёплое. Как будто она выпила горячего чаю, и тепло разлилось внутри.
«То, что я сделала, было не зря».
Она открыла глаза и пошла по коридору. На стене напротив висел старый постер. Она видела его сотни раз — он висел здесь уже полгода, и она давно перестала его замечать. Но сегодня взгляд зацепился.
Две фигуры на фоне ночного города. Мику в серебристом-бирюзовом платье. Тето в красном. Внизу — надпись: «Miku & Teto: Joint Tour».
Мику смотрела на постер и думала, что тур сокращён вдвое, что афиши, наверное, уже снимают, что через месяц здесь будет висеть что-то другое. Она не знала, злится ли Тето до сих пор. Не знала, имеет ли право звонить после того, что сказала. Постер висел молча. Мику прошла мимо.
Вечером она приехала к Хаято позже обычного. В коридоре пахло пылью и старым деревом, как всегда. Но что-то было не так. Звук. Шелест шины по полу, металлический стук спиц.
У лестницы парень в рабочем комбинезоне возился с велосипедом — тем самым, с проколотым колесом, который всегда стоял прислонённым к стене. Он приподнял его за руль и покатил к выходу. Заднее колесо не крутилось — протектор со скрежетом волочился по полу, оставляя серый след.
— Наконец-то, — пробормотал парень, проходя мимо Мику. — Три месяца собирался.
Он толкнул входную дверь плечом и выкатил велосипед на улицу. Дверь закрылась. В коридоре остался только след от колеса — серый полукруг на деревянном полу — и пустое место у стены.
Мику посмотрела на это место. Ничего не подумала. Толкнула дверь в аппаратную.
Когда она вошла, он сидел за пультом и работал над чьим-то треком. Он обернулся, бросил короткий взгляд и обратно отвернулся к монитору. Мику вспомнила что произошло на прошлой встрече. Хаято всегда выглядел устало. Но сегодня эта усталость выделялась особенно. В комнате стоял сильный запах табака.
— Принесла текст? — голос звучал грубее обычного.
— Да. Немного.
Она протянула листок. Он пробежал глазами, хмыкнул и отложил в сторону.
— Ладно. Я тут набросал пару вариантов инструментала. Послушай.
Он развернулся к компьютеру и включил первый. Тяжёлые гитары, быстрый ритм, почти агрессивный — в духе тех песен, что она слышала у него на пластинках. Мику слушала, чуть склонив голову.
— Ну? — спросил он.
— Слишком громко.
— Это рок. Рок должен быть громким.
— Но песня не про это. Она... — она запнулась, подбирая слово, — ...тихая. Даже когда громкая.
Хаято хмыкнул и включил второй вариант — медленный, с фортепиано и минимумом ударных.
— Это слишком медленно, — сказала она. — Как колыбельная.
Они просидели так ещё минут десять, пока Хаято не закончил предлагать варианты.
— Знаешь что, — сказал он раздражённо, — мне кажется, ты сама не знаешь, чего хочешь.
— Я знаю. Просто не могу объяснить.
Он откинулся на спинку стула и закурил. Дым поднялся к потолку.
— Может, и знаешь. Но есть разница между «знать» и «сделать». Ты уже сколько ходишь сюда? Два месяца? Три? У тебя есть куплет и полприпева. Ты можешь больше. Я вижу, что ты можешь больше. Но ты не делаешь.
— Я делаю.
— Ты делаешь ровно столько, чтобы не бросить. Но ты не делаешь достаточно, чтобы закончить.
Она стояла посреди комнаты, сжимая листок в руке, и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее.
— Чего вы от меня хотите? Чтобы я за месяц написала хит?
— Я хочу, чтобы ты перестала топтаться на месте. Ты ходишь сюда три месяца, а от песни только куплет и пол припева.
Она открыла рот — и закрыла. Он кивнул, будто получил ответ.
— Я так и думал. Ты не ленишься. Ты саботируешь.
«Саботирую… — повторила про себя Мику. Услышав это слово в горле образовался ком».
— Я не саботирую — её голос дрогнул.
— Тогда допиши. Принеси готовый текст. Не куплет, не припев, а песню. Целиком. И тогда мы запишем демо. А до тех пор, — он затушил сигарету и отвернулся к компьютеру, — мне с тобой работать не о чем.
Она смотрела на его спину — сгорбленную, в мятой футболке, — и чувствовала, как внутри всё сжимается. Это было жёстче, чем в прошлый раз. Тогда он критиковал текст. Теперь он критиковал её — её страх, её нерешительность, её саму. И самое страшное: она не могла сказать, что он неправ.
Она молча положила листок на край пульта. Развернулась и пошла к двери.
— Я не враг тебе, — сказал он, не оборачиваясь. — Но, если ты сама не веришь в эту песню, никто в неё не поверит.
Она вышла на улицу. Моросил легкий дождь.
В автобусе она не слушала музыку. Просто сидела и смотрела в окно. За стеклом проплывали огни. Утренняя запись с Коямой, встреча с матерью Асами, её слова — «Спасибо за то, что приглядывайте за моей дочкой.» — всё это было правильным, настоящим, живым. А вечером она приехала к Хаято. «Если ты сама не веришь в эту песню». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Она верила. Она правда верила. Просто сегодня не смогла объяснить. Или не захотела. Или и то, и другое.
«Может, он прав. Может, я просто не знаю, зачем я здесь».
Дома она села на диван и уставилась в стену. Она думала о том, что сказала мать Асами, — «помогли, не прошли мимо». О том, как Кояма сказал: «Ты звучишь по-настоящему». Всё это складывалось во что-то целое — но как только она пыталась соединить эти части с песней, ничего не выходило.
«Вроде всё налаживается. На работе больше не давят. Кояма хвалит. Асами счастлива.»
Она достала листок с песней. Откинулась на спинку дивана. Перечитала. Строчки смотрели на неё — «Я стою на краю. Мне страшно. Но я не ухожу». Она впервые подумала.
«А что, если уйти это не поражение? Может это просто выбрать другое?
Она отложила листок. Не выбросила. Просто отложила.
За окном шумел дождь. Мику легла, закрыла глаза и уснула. Завтра будет новый день. Может, завтра она решит, что делать дальше. Может, послезавтра. А может, и не решит.