В четверг она приехала раньше обычного.
Автобус довёз её до окраины за сорок минут — пробок не было. Она сидела у окна, глядя на проплывающие склады и автомастерские. В голове было пусто — не та пустота, что пугала её раньше, а ровная, спокойная, как гладкая вода. Она не пыталась заполнить её мыслями. Просто смотрела и ждала, когда автобус остановится.
В студию она вошла без стука — дверь была приоткрыта. В коридоре пахло пылью и старым деревом, как всегда. Велосипед с проколотым колесом стоял на месте. Афиша «The Pillows» висела на месте. Она прошла мимо и толкнула дверь в аппаратную.
Хаято был на месте, но не за пультом.
Он стоял у стены, спиной к двери, прижимая телефон к уху. Свободная рука то сжималась в кулак, то резко влетала в воздух. Плечи были напряжены и подняты почти к самым ушам.
— Я же сказал, нет. — Голос у него был низкий, сдавленный. Не тот, каким он обычно говорил с ней. — Сколько лет ты мне звонишь, и каждый раз одно и то же. То тебе нужно сведение, то деньги, то «давай соберёмся, тряхнём стариной». Я не собираюсь. Даже не проси.
Он замолчал, слушая, что ему говорят. Мику замерла у двери. Ей хотелось выйти и подождать в коридоре, но она не могла двинуться с места.
— Не надо, — сказал Хаято. — Не дави на жалость. «Мы же братья», «мы же с тобой с первого курса». Знаю я эти песни. Где ты был, когда студия прогорала? Где ты был, когда Мидзуки ушёл? А? — Он повысил голос, и Мику увидела, как напряглась жила у него на шее. — Ты даже не знаешь, что ответить. Потому что тебя не было рядом. А теперь я тебе понадобился. И знаешь что? Иди ты к чёрту.
Он бросил трубку. Не отключил вызов — бросил телефон на стол, и тот загудел, ударившись о деревянную столешницу. Хаято стоял неподвижно, глядя на стену. Потом сел в кресло за пульт, опёрся локтями о колени и замер, глядя куда-то в пустоту.
Мику не издала ни звука. Она просто стояла у двери и смотрела. Перед ней был совсем другой человек.
— Чёрт. — Он провёл ладонью по лицу и наконец обернулся. Увидел Мику. На секунду в его глазах мелькнуло что-то. То ли смущение, то ли раздражение, то ли и то и другое. — Ты уже здесь.
— Я сегодня рано, — сказала она. — Простите.
— Не за что извиняться.
Он взял пачку сигарет и закурил. Руки дрожали — она видела, как дрожит кончик сигареты, когда он подносит её к губам. Он затянулся и выпустил дым в потолок. Мику всё ещё стояла у двери и не знала, что делать.
— Садись, — сказал он. — Чего стоишь.
Она села на продавленный стул. В комнате было тихо, только компьютер гудел. Она не спрашивала, кто звонил. Чувствовала — сейчас нельзя.
— Бывший друг, — сказал он сам, не глядя на неё. — Играли вместе. Давно. Лет десять назад. Теперь звонит, когда что-то нужно.
— А вы не хотите с ним общаться.
— Не хочу.
Он затянулся и выдохнул дым.
— Знаешь, какая штука... Когда ты в группе, вы как семья. Ссоритесь, миритесь, играете вместе, веселитесь вместе. Думаешь, это навсегда. А потом оказывается, что это был проект. После которого остаются только долги. И фотография на стене.
Мику посмотрела на фотографию с четырьмя парнями на фоне клуба. Тот, что был похож на Хаято, стоял крайним слева. Молодой, с гитарой, с горящими глазами. Рядом с ним — трое других. Один из них, наверное, тот самый, кто только что звонил. Или, может быть, тот, кто ушёл.
— Вы скучаете по ним?
Хаято долго молчал. Она уже подумала, что он не ответит.
— По кому-то скучаю. По кому-то нет. А кто-то... — Он провёл пальцем по краю рамки — по тому самому лицу, на котором задержался в прошлый раз. — Кто-то уже не ответит.
Она не стала спрашивать, что это значит.
— Ладно. — Он затушил сигарету и развернулся к ней вместе со стулом. — Ты принесла текст?
— Да.
Она достала листок. На этот раз там было больше, чем две строчки. Почти готовый куплет. Она протянула ему листок, и он пробежал глазами.
— «Я стою на краю. Мне страшно. Но я не ухожу». Вот это уже разговор. Сильно лучше, чем в прошлый раз.
— Я переписала.
— Вижу. — Он положил листок на пульт, к остальным, и закурил новую сигарету. — Ладно. Вставай к микрофону. Попробуем.
Она встала. Он заиграл — те же два аккорда, но сегодня они звучали иначе. Как будто звонок вытряс из него что-то, что он обычно прятал. И Мику запела.
Голос шёл легче, чем раньше. Он всё ещё дрожал на слове «страшно», но она не останавливалась. Она допела до конца и замолчала.
— Ещё раз, — сказал Хаято.
Она спела ещё. И ещё. На четвёртый раз голос перестал дрожать. Она стояла с закрытыми глазами и чувствовала, как слова идут изнутри — не заученные, а те, которые она сама вытащила.
Когда она открыла глаза, Хаято сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё.
— Вот теперь ты поёшь, — сказал он.
Она ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на него. Где-то под рёбрами что-то пульсировало — горячее, лёгкое, как будто она только что пробежала стометровку и остановилась.
Она отвернулась к микрофону, поправила стойку — хотя та не двигалась. Провела пальцем по сетке, стирая невидимую пыль. Ей нужно было чем-то занять руки.
Хаято уже отвернулся к пульту и двигал мышкой звуковую дорожку. Она покосилась на него — он не смотрел в её сторону. И тогда она позволила себе улыбнуться. Коротко. Уголком рта. Так, что никто не заметил.
Она отошла от микрофона и села на стул. Они работали ещё час. Он показывал, как можно изменить мелодию в припеве — сделать её выше, резче. Она пробовала, ошибалась, пробовала снова. К концу занятия у неё сел голос, но она чувствовала себя странно — не уставшей, а полной. Как будто она наконец-то использовала голос по назначению.
Когда она уходила, Хаято сказал:
— В следующий раз стучись, прежде чем войти.
— Хорошо, — Мику усмехнулась — Постараюсь.
— И ещё.
Она обернулась.
— То, что ты видела... — Хаято прокашлялся. — Это не твоё дело.
Мику молча кивнула.
Она вышла в коридор. Проходя мимо велосипеда, она вдруг вспомнила его слова: «Потом оказывается, что это был проект». Она подумала о своих родителях. О том, как они подписали контракт и исчезли. О том, как она не звонит им месяцами.
«Мы тоже были проектом? Или мы всё ещё семья?»
На минуту она замерла. Достала из кармана телефон. Повертела в руке. Экран загорелся — пусто. Никаких уведомлений. Она открыла список контактов и пролистала вниз — туда, где была буква «М». Палец завис над строкой «Мама» и замер. Она моргнула и убрала телефон обратно в карман. Вышла на улицу и направилась к остановке, не оборачиваясь.
Мику остановилась под козырьком остановки. Дождь моросил — мелкий, почти невесомый, он оседал на волосах и одежде водяной пылью. Она не стала раскрывать зонт.
Рядом стояла женщина с ребёнком лет пяти. Мальчик в ярко-жёлтом дождевике и резиновых сапогах с нарисованными динозаврами прыгал через лужу у края тротуара. Прыжок — брызги в стороны. Смех. Ещё прыжок.
— Промокнешь, — сказала женщина, поправляя сумку на плече.
— Ну и пусть!
Ребёнок прыгнул снова. Лужа была уже мелкой — воды почти не осталось, но он всё равно прыгал. Просто потому, что ему нравилось. Мику смотрела на сапоги с динозаврами, на разлетающиеся брызги, на то, как ребёнок смеётся, не думая о том, что кто-то смотрит.
«Когда я в последний раз прыгала через лужу? Я вообще когда-нибудь прыгала?»
Подъехал автобус. Женщина взяла мальчика за руку, и они пошли к дверям. Ребёнок на секунду обернулся, увидел Мику и помахал ей рукой. Она подняла руку в ответ — неуверенно, чуть согнув пальцы, как будто забыла, как это делается. Автобус закрыл двери и тронулся. Сапоги с динозаврами исчезли за тонированным стеклом.
Она осталась на остановке одна. Ветер шевелил волосы. Капля скатилась по виску. Она вытерла её рукавом и стала ждать следующего автобуса.
В автобусе она смотрела как за стеклом проплывали огни, вывески, редкие прохожие. На остановке, когда автобус притормозил, она увидела двух парней — лет по двадцать, с гитарами в чехлах за спиной. Один смеялся, хлопал другого по плечу. Второй что-то говорил, размахивая руками. Они не замечали ни дождя, ни автобуса, ни кого-либо вокруг — только друг друга. Автобус тронулся, и они исчезли из виду. Мику всё ещё смотрела в окно, когда телефон в кармане завибрировал.
Она достала его. На экране горело: «Мама».
Сердце пропустило удар. Телефон гудел в ладони — долго, настойчиво. Она смотрела на экран и не двигалась. Гудок. Второй. Третий. Палец завис над зелёной кнопкой, но не опустился. Четвёртый гудок. Пятый. Экран погас.
Она продолжала держать телефон в руке. Он был тёплым. Она перевернула его экраном вниз и положила на колени.
За окном проплывали огни. Она смотрела на них и не видела. Потом взяла телефон, открыла список вызовов — «Мама, пропущенный». Провела пальцем по экрану, стирая уведомление. Убрала телефон в карман и прижалась лбом к холодному стеклу, тяжело вздохнув.
«Помяни чёрта…»
Автобус трясло на стыках, и её голова слегка покачивалась в такт. Она перевела взгляд на своё отражение в стекле — бледное, полупрозрачное, наложенное на огни ночного Токио. Где-то там, позади, осталась обшарпанная студия. Где-то там сидел человек, который тоже не звонит. Тоже не может. Тоже прячется за работой.
Она провела рукой по холодному стеклу. Закрыла глаза. И где-то под рёбрами, в том месте, где обычно жила тревога, на секунду стало тихо.
До дома оставалось несколько остановок, когда она поняла, что в холодильнике пусто. Она вышла раньше и зашла в круглосуточный конбини на углу. Внутри было светло и тихо. Гудел холодильник, играла какая-то ненавязчивая мелодия из динамиков. Она взяла корзинку и пошла вдоль полок.
У стойки с напитками она остановилась. На верхней полке, прямо на уровне глаз, стояли банки «Miku Power». Ярко-голубые, с её собственным лицом на этикетке. «Твой голос. Твоя энергия». Она взяла одну. Повертела в руках. Жесть холодила пальцы. Она смотрела на своё лицо — на ту Мику, которая улыбалась с этикетки, — и не чувствовала ничего. Ни стыда, ни гордости, ни отвращения. Просто — ничего. Как будто это была не она. Как будто та Мику с банки была кем-то другим.
— Берёте? — спросила кассирша.
Мику подняла глаза. За кассой стояла молодая девушка, лет двадцати, с разноцветными прядями в волосах. Она смотрела на Мику без узнавания — просто как на покупателя, который слишком долго разглядывает энергетик.
— Нет, — сказала Мику. — Просто смотрела.
Она поставила банку обратно на полку. Взяла онигири с лососем, зелёный чай, молоко. Расплатилась и вышла. Пакет был тёплым — онигири только что достали с подогрева. Она прижала его к груди и пошла к дому.
Дома она села за стол и открыла заметки в телефоне. Пролистала старые записи — диктофонные, текстовые, те, что делала ночами. Наткнулась на заметку, которую не помнила: «Позвонить маме». Дата — три месяца назад.
Она смотрела на экран.
«Почему я не позвонила? Она же ждёт. Или уже перестала ждать?»
Она вспомнила Хаято — как он стоял с телефоном у стены. «Где ты был, когда Мидзуки ушёл?» Он не стал слушать оправданий. Просто бросил трубку. А она — она даже не брала трубку.
«Если мы созвонимся, что я скажу? „Привет, мам, я тут пытаюсь написать песню и разругалась с подругой“? Нет. Я скажу: „Всё нормально“. Как всегда».
Она закрыла заметку и убрала телефон. Завтра. Или послезавтра. Или никогда.
В квартире было тихо. Она сидела за столом, и мысли всё ещё крутились обрывками — Хаято, мама, «потом оказывается, что это был проект», — и тишина только усиливала их гул. Она потянулась к телефону, открыла плейлист — свой официальный, составленный менеджерами. «World is Mine». «Melt». «Tell Your World». «Mesmerizer». Она листала вниз — двадцать песен, тридцать, пятьдесят, — и вдруг поняла, что не хочет слушать ни одну. Палец завис над экраном. Она открыла поиск и набрала: «The Pillows». Та самая группа, чей постер висел в коридоре у Хаято, — выцветший, с загнутым уголком и автографами в углу.
Первый трек назывался «Hybrid Rainbow». Она нажала play.
Гитары ударили — грязные, громкие, совсем не такие, как она привыкла. Ни идеальной аранжировки, ни отполированного вокала. Голос солиста срывался на верхних нотах. Она сидела на диване, подобрав ноги, и слушала. Не могла понять, нравится ей или нет. Было слишком шумно, слишком хаотично, слишком... по-другому. Но она не выключила. Дослушала до конца. И включила следующий трек.
В наушниках пели о чём-то, чего она не понимала. Но ей казалось, что она чувствует каждое слово. Эти песни не спасали жизни, не обещали вечности и не говорили «я люблю тебя» тысячам незнакомцев. Они просто были. Грязные. Громкие. Живые.
Она открыла заметки и в самом низу, под строчками «Я стою на краю» и «Мне страшно», написала: «Хочу, чтобы моя песня звучала так же». Сохранила. Отложила телефон. Подошла к столу, где сидел тюлень, и провела пальцем по его носу. Потом выключила свет и легла на диван, не раздеваясь. В наушниках всё ещё играли «The Pillows». Она не стала выключать — просто закрыла глаза и слушала, пока не заснула.