Будильник прозвенел в шесть.
Мику сбросила одеяло и села на край кровати. Несколько секунд она сидела неподвижно, глядя в пол, потом встала и прошла в ванную. Холодная вода из-под крана ударила в ладони. Она умывалась медленно, чувствуя, как вода стекает по запястьям к локтям. Зубная щётка. Полотенце. Крем для лица — она наносила его аккуратно, подушечками пальцев, от центра к периферии, как учил косметолог. Каждое движение было отточено годами и не требовало участия мыслей.
На кухне её ждала овсянка. Она залила кипятком хлопья, заварила зелёный чай и встала у окна. Чашка грела ладони. За стеклом просыпался Токио — серый, сонный, затянутый утренней дымкой. По улице шёл мужчина с портфелем, перепрыгивая через лужи, оставшиеся после ночного дождя. Две школьницы бежали к автобусной остановке, размахивая сумками. Старушка выгуливала собаку — мелкого пуделя, который обнюхивал фонарный столб с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела его жизнь.
Мику поднесла чашку к губам. Чай был горячим. Она пила его маленькими глотками, не отрываясь от окна, и думала о том, что пудель на улице, кажется, счастлив. У него есть столб, есть хозяйка, есть утро. Ему не нужно знать, кто он. Он просто есть.
В семь у подъезда затормозила машина. Чёрный седан с тонированными стёклами. Танака-сан вышел, обошёл капот и открыл ей заднюю дверь. От него пахло табаком и мятными леденцами — он курил в перерывах, но перед тем, как везти Мику, всегда заедал запах мятой.
— Доброе утро, Хацунэ-сан. Как спалось?
— Хорошо, Танака-сан. А вам?
— Спина ноет, сил нет. — Он приложил ладонь к пояснице и поморщился. — К дождю, наверное.
— Надо к врачу.
— Надо, — согласился он. — Да всё руки не доходят. То одно, то другое.
— Если не идти, само не пройдёт, — сказала Мику.
Танака-сан посмотрел на неё в зеркало заднего вида и усмехнулся.
— Умная ты девочка. Только от ума до дела расстояние. Знаешь какое?
— Какое?
— Как от моего дома до твоего. Полтора часа без пробок.
Он вывернул руль, и машина влилась в поток.
Мику прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали витрины — книжный магазин, конбини, цветочная лавка с выставленными на тротуар вёдрами тюльпанов. На автобусной остановке стояла девушка в наушниках. Она беззвучно шевелила губами, подпевая кому-то, и её правая рука отбивала ритм по бедру. Мику смотрела на неё, пока машина не свернула за угол, и ещё долго видела перед глазами этот жест — лёгкий, свободный, бессознательный. Она попробовала повторить его пальцами по колену. Пальцы дёрнулись раз, другой. Получилось неловко. Она убрала руку.
Здание студии встретило её запахом кофе и аппаратной пыли. На проходной охранник, пожилой мужчина в форме, поднял голову от газеты.
— Доброе утро, Хацунэ-сан. Хорошего дня.
— Спасибо. Вам тоже.
Она прошла через холл, где на стенах висели платиновые диски. Её собственное лицо смотрело на неё из десятка рамок: Мику в белом платье, Мику на красной дорожке, Мику с первой премией, Мику с сотой премией. Она давно перестала замечать их.
— Хацунэ-сан! — ассистентка Накамура догнала её у лифта. Из руки у неё чуть не выпала папка, и она прижала её локтем к боку. — У вас запись с девяти до двух, в три интервью для онлайн-журнала. Обед заказан, суши, как вы просили. И ещё, Касане-сан в комнате отдыха. Ждёт уже полчаса, говорит, что вы ей теперь должны за ожидание.
Мику почувствовала, как уголки губ сами поползли вверх.
— Спасибо, я зайду к ней.
Девушка с красными волосами, которые выглядели как две спирали, сидела на диване в комнате отдыха, закинув ноги на боковую спинку. На ней было красное платье с открытыми плечами. В одной руке она держала телефон, в другой — французский багет, от которого был откусан приличный кусок. На столике перед ней лежала раскрытая упаковка. Увидев Мику, она махнула свободной рукой.
— О, Мику. Иди сюда. Смотри, какой твит смешной.
Она сунула телефон ей в руки. На экране было две картинки. Сверху — желтоволосый молодой парень в идеальном сценическом костюме, с укладкой, с поставленным светом. Подпись: «Я на афтепати». Снизу — панда с пустым взглядом, лежащая на спине и жующая бамбук. Подпись: «Я через час после афтепати».
Тето фыркнула, откусывая багет.
— Мне это Лен в два часа ночи прислал. Пишет: «Это буквально я». Я ему ответила: «Лен, ты пьян». А он: «Нет, я панда». — Она покрутила пальцем у виска. — Короче, самодиагностика точная.
Мику взяла телефон из её рук. Приблизила картинку. Лен на сцене — безупречный, как открытка. Лен-панда — нелепый, лохматый, настоящий. Она провела пальцем по экрану, переключая картинки туда-сюда: сцена, панда, сцена, панда.
Тето откусила ещё кусок и посмотрела на Мику поверх экрана.
— Эй, ты чего? Хватит листать, а то до дыр протрёшь.
Мику вернула телефон. Тето убрала его в карман и потянулась за багетом.
— Ты сегодня какая-то потерянная, — сказала Тето. — У тебя что-то случилось?
— Нет. Всё как обычно.
— «Как обычно» всегда ты так.
Мику молчала. Тето жевала, глядя на неё.
— Ладно, не хочешь не говори. — Она отломила ещё кусок. — Мы с ребятами собираемся в караоке в субботу. Пойдёшь?
— Мне надо у менеджера спросить.
Тето посмотрела на неё долгим взглядом. Потом отложила багет, взяла телефон и начала что-то листать, не глядя на Мику.
— Знаешь, что я думаю? — сказала она, не поднимая головы. — Ты когда-нибудь проснёшься в сорок лет, посмотришь в зеркало и поймёшь, что так и не жила. И это будет очень обидно. Потому что ты красивая, талантливая и вообще хорошенькая. А жизни у тебя нет. Не ходишь в караоке потому, что у менеджера надо спросить.
Она встала, закинула багет обратно в упаковку.
— И вообще, когда ты последний раз сама решала, когда тебе вставать?
Тето подошла к двери и на секунду остановилась.
— Подумай об этом на досуге, если он у тебя будет.
Она вышла. Запах хлеба смешался с запахом лимонада, который всё ещё стоял на столе.
Кояма ждал в аппаратной. Сидел за пультом, перебирал бумаги — ноты, распечатки текста, какие-то заметки на полях. При виде Мику он кивнул и жестом показал на микрофон.
— Доброе утро. Сегодня «Crystal Tears». Демку ты слышала. Начнём с первого куплета.
Она встала за микрофон, надела наушники. Мелодия полилась — синтезатор, струнные, медленный ритм. Она вдохнула и запела. Голос лёг в тональность точно, без захода.
Кояма слушал, постукивая карандашом по столу. Когда она допела куплет, он поднял руку.
— Хорошо. Чисто. Давай припев.
Она спела припев. Кояма откинулся на спинку стула и покрутил карандаш в пальцах. Между бровями у него залегла складка.
— Мику-сан. Когда ты поёшь «я стою на краю», попробуй не тянуть верхнюю ноту. Сделай её короче. Как будто ты правда стоишь на краю, и у тебя нет сил допеть.
Она попробовала. Оборвала ноту на середине. Горло сжалось — она не поняла, почему.
— Так?
— Да. Ещё раз. И на слове «тишина» сделай паузу. Не музыкальную, а просто вдохни и помолчи.
Она попробовала снова. Вдохнула. Помолчала. Произнесла. Пауза вышла ровной — ровно в ту долю, которую она отмерила внутренним метрономом.
Кояма слушал, склонив голову набок.
— Ближе. Но всё равно не то. — Он отложил карандаш. — Попробуй не считать паузу. Просто... не начинай петь. Пока не почувствуешь, что пора.
Она закрыла глаза. Попыталась не считать. Вдохнула. В наушниках играла мелодия — синтезатор, струнные, — и она ждала, когда придёт чувство, что пора вступить. Но оно не приходило. Она стояла и слушала, как музыка идёт вперёд без неё, и не могла открыть рот. Потому что не знала, когда «пора». Потому что всегда кто-то говорил ей, когда пора.
Пальцы сжали наушники. Пластик давил на уши. Она открыла глаза. Кояма смотрел на неё через стекло. Он ждал.
Она выдохнула.
— Простите. Я попробую ещё.
Она попробовала. Голос звучал так же чисто. Так же ровно. Так же правильно.
Кояма помолчал. Потом кивнул.
— Оставим. Ты молодец.
Она сняла наушники. Положила их на стойку. Вышла из студии.
В коридоре она остановилась у кулера. Налила воды. Сделала глоток. Вода была ледяной и обжигала горло.
Дверь комнаты отдыха была приоткрыта. Оттуда доносились голоса. Двое. Один — постарше, с хрипотцой, второй — моложе, гундосый.
— ...а я ей говорю: дубль четвёртый, а она опять на полтона выше. Ну сколько можно?
— Да ладно, не кипитись. Ты ей лучше скажи, чтобы она не орала так. Запись-то не концертная.
— Скажешь тут. Попробуй.
— А что? Она ж не укусит.
— Не укусит. Она вообще как неживая. Скажешь «спасибо» — она: «пожалуйста». Скажешь «плохо спела» — она: «простите, исправлю». И глаза пустые. Жуть.
— Пустые, это ты точно.
— Ага. Она как принтер.
— Как понять?
— Ну принтер. Бумагу закладываешь — печатает. Ноты закладываешь — поёт.
— Ха, а принтер, если его ударить, он зажёвывает бумагу. А эта что, если её ударить?
— Извиниться за то что довела до такого.
Мику смотрела на стаканчик в своей руке. Пластик хрустнул — она сжала его слишком сильно. Вода потекла по пальцам, холодная, липкая. Она разжала руку, поставила стаканчик на поддон кулера и пошла по коридору.
Она шла не останавливаясь. Не обернулась.
В гримёрке она села перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела Мику — голубые волосы, большие глаза, идеальная кожа. Она подняла руку. Отражение подняло руку. Она улыбнулась. Отражение улыбнулось в ответ — вежливо, профессионально, как на автограф-сессии.
Она перестала улыбаться. Отражение перестало.
«Принтер», — подумала она.
Она не произнесла это вслух. Но слово застряло где-то внутри.
В три часа пришла журналистка. Молодая, с блокнотом и диктофоном. Она села напротив, поправила юбку, включила запись.
— Хацунэ-сан, расскажите, пожалуйста, о новом альбоме. Фанаты ждут.
— Альбом почти готов, — сказала Мику. — Мы записываем последние треки. Я думаю, он получится особенным.
— Что в нём особенного?
— Мы много экспериментировали со звуком. В песнях будут неожиданные аранжировки.
Журналистка записывала. Мику смотрела на диктофон — маленькую чёрную коробочку с красным индикатором. Индикатор горел. Голос Мику уходил в эту коробочку и оставался там. Она подумала: если разбить диктофон, её голос рассыплется по полу мелкими осколками.
— А что насчёт тура? — спросила журналистка. — Ходят слухи, что вы планируете мировой тур.
— Пока рано говорить о деталях. Но да, мы работаем над этим вопросом.
— И последний вопрос. Что бы вы хотели сказать фанатам, которые ждут ваших новых песен?
— Я люблю вас, — сказала Мику. — Спасибо, что вы со мной.
Журналистка поблагодарила, выключила диктофон и убрала его в сумку.
— Спасибо большое, Хацунэ-сан. Материал выйдет в четверг.
— Спасибо вам.
Журналистка вышла. Мику осталась сидеть за столом. В комнате было тихо, только гудела лампа в коридоре.
Она посмотрела на свои руки. Пальцы лежали на столе, расслабленные, неподвижные. Она подумала о том, что у неё никогда не было диктофона. Никогда не записывала свой голос просто так — без студии, без микрофона, без Кояма за стеклом. Она знала, как звучит её голос в песне. Но она не знала, как он звучит, когда она просто говорит.
Она встала и подошла к сумке, стоявшей на стуле. Внутри лежал телефон. Она взяла его, разблокировала, открыла приложение для записи. Красная кнопка. Она нажала.
Телефон лежал на столе. Экран светился. Таймер шёл.
Прошло пять секунд. Десять. Она молчала. Тишина в комнате была такой глубокой, что она слышала, как бьётся её сердце.
Она открыла рот.
— Меня зовут Хацунэ Мику, — сказала она. — Мне шестнадцать лет. Я пою с семи.
Пауза.
— Сегодня звукорежиссёр попросил меня спеть так, будто я не знаю, что дальше. А я не смогла. Потому что я всегда знаю, что дальше. Мне об этом говорят.
Она замолчала. Таймер всё ещё шёл. Она смотрела на цифры, которые сменяли друг друга, и не знала, что сказать ещё. Пауза росла, заполняя комнату.
Она нажала «стоп».
Вечером, дома, она сидела на диване и смотрела на телефон. Нашла запись. Нажала «воспроизведение».
«Меня зовут Хацунэ Мику. Мне шестнадцать лет. Я пою с семи».
Её собственный голос звучал из динамика — тихий, неуверенный, без привычной сценической постановки. Она не узнавала его.
«Сегодня звукорежиссёр попросил меня спеть так, будто я не знаю, что дальше. А я не смогла. Потому что я всегда знаю, что дальше. Мне об этом говорят».
Запись кончилась. Мику нажала кнопку ещё раз. И ещё. Она слушала свой голос снова и снова, пытаясь понять, кому он принадлежит. Девочке из зеркала? Девочке со сцены? Или кому-то третьему, кого она никогда не видела?
Она выключила запись. Положила телефон на стол.
За окном горел Токио. Где-то там, в одной из этих бетонных коробок, кто-то прямо сейчас слушал её песню. Он слышал идеально чистый голос, идеально выверенные ноты, идеально поставленные эмоции. И он не знал, что девушка, которая поёт, сидит сейчас в темноте и переслушивает одну и ту же запись, пытаясь понять, как звучит её собственный голос.